Помимо этой физиологичности нельзя не отметить и того, что отмечали у неё и Луначарский, и нынешние исследователи, и все, о ней писавшие, – её библейских корней. Её обращение к Богу во многом ветхозаветное, непримиримое. «Но Ты из Недобрых Пастырей, Ты Неразумный Жнец», – это интонация вопрошания, я бы даже сказал – грозного вопрошания. Что-то есть от Иова в её поэтике. Она от Бога требует ответа, отчёта. Это не потому, что у неё есть (как сейчас многие напишут) какие-то еврейские корни. Да их, по-моему, и не было. Ну, это неинтересно. Интересно другое – что русская революция вызвала к жизни именно ветхозаветную традицию. Перед нами руки Творца, «похожие на мужнины объятья», руки Бога, который грубо лепит земную и человеческую глину. Поэтому и разговор с Богом приобретает совершенно новую интонацию – интонацию требовательную, гневную, призывающую к ответу за ощущение бури, в которую вдвинут человек, ощущение катастрофы, в которой он живёт.
Светлана Шкапская, её дочь героическая, сумела вернуть из небытия ненапечатанные стихи, заговорить о её судьбе. Дитя, рождённое «неведомо зачем», оказалось и благодарным, и понимающим, и чутким. И слава богу, что Шкапская нашла вот такой отзвук в будущем.
Я знаю, что её первая книга после смерти (большой сборник стихов) вышла сначала в Штатах. Потом в Германии её довольно много печатали. В Россию Шкапскую вернул (и моя вечная ему благодарность) Евгений Александрович Евтушенко, который большую её подборку в своих «Строфах века» напечатал сначала в «Огоньке», а потом она перешла соответственно и в антологию.
Огромный слой этой потаённой поэзии, а особенно поэзии двадцатых годов – поэзии Адалис, поэзии Барковой, поэзии Шкапской – возвращался к нам медленно, постепенно. Почему женщины (во главе с Цветаевой, конечно, и с Ахматовой отчасти, потому что Ахматова очень быстро замолкает) в это время взяли на себя миссию – написать о главном, о самом страшном? Наверное, потому, рискну я сказать, что женщина бесстрашнее. Женщине приходится рожать, поэтому с кровью, с физиологией, с бытом она связана более органически. И там, где мужчина замолкает или в ужасе отворачивается, или пишет антологические стихи, что-нибудь греческое, римское, – там женщина подходит прямо к источнику страданий. И поэтому Шкапская написала в двадцатые годы несколько действительно гениальных стихотворений.
А что случилось потом? Общеизвестно, что случилось. Шкапская вошла в петроградский Союз поэтов, издала, насколько я помню, семь поэтических сборников, и все они были превосходные и очень хорошо приняты. Её весьма высоко ценил Блок, Шкловский высоко её оценил, Тынянов. Кстати, и Ахматова, невзирая, наверное, на неизбежный элемент поэтической ревности. Но скоро – уже в 1925 году – Шкапская замолчала. Довольно трагическое зрелище – наблюдать, как она писала в то время, силясь ещё вызвать поэтическое вдохновение, вернуть себе голос. Эти стихи производят впечатление какого-то скрежета. Вроде бы и радостные (типа «Привет весне от ленинградского поэта!» – что-то такое), потому что она пытается описывать свой праздничный город, пытается описывать строительство, говорить о каких-то новых временах, но всё время чувствуется ужас, отчаяние, иногда бешенство.
Она не напечатала эти последние стихи, слава богу. Она как бы абортировала, как бы выкинула себя из поэзии. Тоже трагическое явление, но это показывает, что период поэтического молчания, который наступил у всех – в диапазоне от Мандельштама и Маяковского до Ахматовой и даже впоследствии до Цветаевой, – вещь неизбежная, это историческая объективная закономерность. Хотя и горько говорить об этом.
Что Шкапская делала дальше? Дальше она изобрела такой новый род искусства – стала делать информационные коллажи. Она стала клеить альбомы, в которые вносила свои впечатления, вписывала иногда рецензии, какие-то вырезки газетные, какие-то записки, билетики – такую хронику времени. Множество этих пожелтевших альбомов сохранилось. Они никакой ценности не представляют, но показывают, что делал большой поэт, когда ему делать было больше нечего.
Шкапская пыталась заниматься литературой, пыталась искать себя в журналистике. Она выпустила несколько очерковых книг, очень плохих. Она по совету Горького (тоже мучительное занятие!) начала писать историю фабрик и заводов. Сохранилась до сих пор и где-то лежит в архивах эта огромная рукопись-машинопись Шкапской. Она старалась это хорошо написать. И всё это было в никуда…
