Потом, во время войны, сын её погиб. Потом удар с ней случился. И умерла она преждевременно и глубоко состарившись, как человек, из которого вынули позвоночник.
И мне рассказывала дочь её, что она (Шкапская) умерла во время выставки собак. Она занималась в последние годы собаководством. Её упрекнули в том, что она то ли кого-то неправильно спарила, то ли кого-то неправильно вывела. И она так была потрясена, что вот тут же прямо и умерла от инфаркта. Действительно, такая страшная, такая собачья жизнь – и такая страшная и непонятная смерть! Смерть одного из множества русских поэтов, которые так гибельно начали и без развития погибли.
Что здесь работает? Работает главное стилистическое противоречие – приземлённый, бытовой, грубый физиологизм и библейская высота. Но и в Библии есть то, что Пушкин называл «библейской похабностью».
Да, говорят, что это нужно было… И был для хищных гарпий страшный корм, и тело медленно теряло силы, и укачал, смиряя, хлороформ. И кровь моя текла, не усыхая – не радостно, не так, как в прошлый раз…
Вот эти самые страшные стихи об аборте русской революции, об абортированной революции, об абортированной и прерванной истории – это Шкапская. Ну а повторять про себя мы будем всегда, конечно, «Петербурженке и северянке…». «Вода живая с кипящей пеной» – вот лучшая характеристика её стихов.
[12.02.16]
Что меня сегодня более всего удивило – так это то, что пришло порядка двадцати предложений сделать лекцию про Горенштейна. Я долго думал, почему это так – почему писатель, который был маргиналом даже в маргинальной среде «Метрополя», который был при жизни замолчан и после смерти мало понят, вдруг «дожил» до такого всплеска интереса? Давайте, если хотите, про это поговорим.
Начинаю отвечать на вопросы.
–
