В обеденный перерыв я сходил в ближайшее турагентство и купил билет Москва-Тель-Авив-Москва. Крысе я сказал, вспомнив про Матвея, что лечу с любимой девушкой в Турцию на несколько дней. Она злобно посмотрела на меня. Видно, премия уже перестала действовать.
Я сидел на заднем сиденье маршрутного такси, везущего меня из аэропорта в Иерусалим, и слушал купленный только что диск «Jerusalem 3000». Некоторые песни меня прикололи. В частности, эту, с красивым именем «The Hope», я слушал уже третий раз. Это был такой фолк, которому сам Брегович бы позавидовал. Особенно вставляла безнадежная умная грусть.
У девушки в военной форме с укороченным М-16 в руках, сидевшей рядом со мной, виднелась бретелька от лифчика. Мне потом объяснили, что это армейский шик. Я ожидал, что израильтянки – жгучие брюнетки. Но эта оказалась вполне себе шатенка с модным каре и зелеными, под цвет формы, глазами, без намека на косметику. Интересно, а нижнее белье в армии выдают вместе с униформой? Я не делал попытку с ней разговориться из врожденного страха перед незнакомыми существами противоположного пола. Но девушка, услышав, что песня кончилась, обратилась ко мне сама. Я снял наушники.
– Вам нравится наш гимн?
– Гимн? – переспросил я. – Я сейчас слушал гимн Израиля? Вот этот фолк?
– Ну да. Это наш national anthem. Hatikva.
Красавица в униформе была приветлива. Рассказала мне, что ее зовут Мири, что она родилась в Иерусалиме, а теперь живет с родителями в маленьком поселении в Иудее. Я сказал, что Иудея вызывает у меня ассоциации не то с Библией, не то с Иосифом Флавием. «Ну да, – сказала она, – вокруг солнце, воздух и горы. Неземная красота.»
– Далеко от Иерусалима?
– Близко. Двадцать минут на машине.
– И, наверно, близко к Богу? – спросил я.
Мири отшутилась анекдотом про местный звонок.
И тут, действительно, начались горы. Свет сделался контрастным. Я вертел головой по сторонам. Мири вдруг сказала мне «Look!». Я посмотрел вперед и сказал «Оо!…».
Я и не думал, что в жизни бывает так красиво. Впереди, за витками серпантина на самом верху горы, прямо под голубым небом появилась тройная цепь маленьких позолоченных домов. Я раскрыл рот. Иерусалим с каждым поворотом дороги становился ближе. Наконец, такси въехало в город, и с левой стороны дороги я увидел почти отвесно падающий вниз со скалы амфитеатр старой разрушенной деревни.
– Археологические раскопки?
– Нет. Национальный позор, – сказала Мири.
– Позор? – удивился я. – Посреди такой красоты?
– Это Дир-Ясин. Арабская деревня. Во время войны за Независимость один из наших партизанских отрядов вошел в эту деревню и вырезал ее. Женщин, детей, стариков – всех. И с тех пор деревня осталась в таком виде. Чтобы мы помнили…
Маршрутка доехала до центральной автобусной станции. Мири попрощалась со мной и исчезла. Я растерялся и даже не успел взять у нее телефон. Потом, сообразив, что Мири – это сокращение от Мириам (даже не верится, что Деву Марию звали в земной жизни Мири), я решил, что это – судьба. Маши, конечно, хороши, но видно с ними пора заканчивать.
Вокруг царила расслабленная суета.
Я посмотрел на оборванца лет пятидесяти, в истрепанных джинсах с длинными седыми волосами. Оборванец пел под гитару Высокого голосом автора.
В гитарном чехле лежало несколько монет. Я бросил шекель. Оборванец сказал на цыганском проигрыше «thank you, sir» и внимательно на меня посмотрел. Я улыбнулся ему и пошел искать такси.
Через пятнадцать минут я оказался в районе Старые Катамоны и был сбит с толку окружившими меня запахами цветов, трав, деревьев и горной свежести. Это в центре-то города! Я недоверчиво покачал головой, поднялся на второй этаж и позвонил.
Сначала я услышал бешеный лай. «Крыся, пошла вон» – прозвучало в ответ. Не «Крыса», как у меня в PR-Technologies, а немного по-польски. Крыся.
Дверь открылась, и ко мне бросилась маленькая мохнатая очаровательная терьерша. За ней стоял длинный, немного сутулый, лысый человек в металлических очках с лицом серийного убийцы. По крайне мере, я представлял серийного убийцу именно таким.
– Вы Иосиф? – приветливо и тепло сказал он. – Здравствуйте. Заходите.
– Спасибо. А вы – Аркан, – уточнил я.
– Да, – сказал он и внимательно посмотрел на меня. – Заходите-заходите.
Я вздрогнул. От очков за версту несло тюремной поликлиникой. На лысый череп я вообще старался не смотреть. Но виноватые интеллигентные глаза скрашивали впечатление. Строго по выражению: «Ребенок весь в меня – умный, спокойный. А глаза – в мужа – виноватые, бегают…»
