Я чувствовал, как иголка прокалывает кожу на лбу, но сил сопротивляться у меня не было. Боль не ощущалась, просто каждый прокол стягивал кожу: семь, восемь, девять… Укол над левым глазом. Руки в резиновых перчатках двигались очень быстро. Пахло кофе и мылом.
— Готово. Вымойте его и осмотрите на предмет других травм, — сказал Том.
С меня снимали одежду. Голову только чуть приподняли и тут же снова опустили на подушку. Я посмотрел, кто проделывает со мной эти манипуляции, и увидел женщину, которая вчера ухаживала за ранеными в лазарете. Она стащила с меня ботинки и носки, джинсы и футболку разрезала ножницами.
— П-придется носить ш-шлем.
— Тихо, не разговаривай. Все будет в порядке.
Заболела голова. Я перестал чувствовать лицо — замерзло, что ли? Я с силой хлопнул себя по щеке ладонью: руку пронзила боль. Санитарка сняла правую перчатку, а левую ей пришлось разрезать. Кисть распухла почти вдвое со вчерашнего дня: пальцы стали ярко-красными и так раздулись, что казалось, натянутая кожа вот-вот лопнет. Уже второй раз за последнюю неделю мне повстречался такой неестественно красный цвет в природе: первый раз у тропической птицы в зоопарке. Красный ибис, так она называется? Хорошо, Рейчел меня не видит.
Даниэль принес какао.
— Ему можно?
Женщина пожала плечами, а я кивнул.
Напиток оказался таким вкусным, таким теплым, только вот держать стакан было тяжело. Вокруг меня собралось несколько человек. Хотелось верить, что снять с меня подштанники санитарка не успела.
— Как себя чувствуешь? — спросил Даниэль.
— К-как я в-в-выгляжу?
— Точно с того света.
— Т-так и д-думал. — Ароматный дымок от какао согревал лицо. — Ч-что с-с-случилось?
— Ты поскользнулся, ударился головой и вырубился, — стал рассказывать Даниэль, присаживаясь на корточки и прикрывая мой обнаженный торс одеялом. — Так мело, что я тебя не сразу нашёл. Пришлось засунуть тебя в кузов, потому что заражённые были слишком близко.
Теперь понятно, почему у меня так замерзло лицо и сам я весь в снегу. Лишь бы не порезали спасательскую куртку: я привык к ней, она мой старый верный друг.
— Спасибо, — проговорил я. Даниэль придерживал стакан, а я пил теплое, сладкое какао, потихоньку отогреваясь и переставая стучать зубами.
Народу в лазарете почти не было. Санитарка закончила осматривать меня. Губы у неё двигались — она что-то говорила. А у меня в голове играла старенькая песня Майкла Джексона, в которой поется, что мир ещё не поздно исцелить. Интересно, как управлять этим воображаемым проигрывателем? Я бы включил что-нибудь не такое старое и тоскливое.
Даниэль с санитаркой отвели меня в душевую. В маленьком зеркале я увидел свое отражение: чёрное лицо, чёрная шея, чёрные волосы — я весь оказался покрыт толстым слоем пепла, сажи и грязи. Перемазался в выгоревшем отеле? На черном фоне блестели белки глаз и зубы.
Меня завернули в теплое влажное полотенце, от которого подымался к потолку пар. Санитарка усадила меня на пластиковый стул, а Даниэль приподнял и опустил мои ноги в таз с теплой водой. Женщина осторожно умыла меня — на белый кафель ручейками стекала грязно-серая вода; затем она, макая губку в ведро с теплой водой, обмыла меня всего. Я понемногу прогревался, но как только она переставала водить губкой, снова начинал дрожать. Когда я был отмыт, меня подняли со стула, вытерли и отвели в лазарет, положили на кровать — на самую настоящую кровать, с пружинным матрасом, белой простынёй — и укрыли несколькими одеялами. Под голову мне подсунули высокую подушку, так что я полулежал-полусидел, а Даниэль, точно добрый волшебник, в ту же секунду протянул мне ещё один стакан горячего какао на сгущёнке.
— Спасибо.
— Не за что.
Я слышал его, но очень плохо. Заболела голова в месте свежего шва: видно, мне все же сделали какое-то несильное обезболивающее и теперь оно переставало действовать.
Вернулся Том. Отец Пейдж. Пластический хирург. Санитарка что-то говорила ему. Он встал на колени рядом с моей кроватью, взял меня за левое запястье и приподнял его с постели. Рука показалась мне чужой: я не чувствовал её, она была просто куском мертвой плоти. Том с озабоченным видом подержал руку на весу, повертел, потыкал по ней пальцем. Без повязки глубокая, воспаленная, рваная рана на ладони имела довольно устрашающий вид.
Том опустил мою руку на постель и подошёл к санитарке. Она подала ему штуку, при помощи которой лор-врачи осматривают уши: такой хитрый фонарик с лупой, похожий на обычную шариковую ручку.
— Это только мне слышна песня Майкла Дженсона? — спросил я, но никто не ответил. Том заглянул мне в уши и снова принялся тыкать пальцами по руке. Налил на неё какой-то вонючей жидкости и вколол прямо в ладонь несколько уколов.
— Даниэль, ну успокойте меня! Слышите музыку? — Я даже попробовал напеть ему, но Даниэль только покачал головой.
