— Слушай, — сказал я, прислонившись к стене книжного магазина. Я ещё не вполне пришёл в себя, но уже вспомнил все, что Калеб рассказывал о себе, и вспомнил, что он боится действительности, не признается самому себе, что случилось. — Может, имеет смысл съездить на твою квартиру, проверить твоих товарищей?
— Может, — ответил Калеб и заглушил двигатель. — А куда вы ехали в подземке в тот день?
— В Мемориальный комплекс 11 сентября. На экскурсию. Ты там был?
— Нет. Меня туда никогда не тянуло. Даже наоборот.
— Нужно там побывать. Через некоторые вещи обязательно надо пройти. — Мне показалось, что пришло время произнести эти слова вслух.
— Зачем?
— Затем, что ты отсиживаешься в своем магазине, как я отсиживался в небоскребе.
Калеб смотрел на меня в упор, и я, хотя до нормального самочувствия мне было ещё далеко, тоже смотрел ему прямо в глаза. Его взгляд смягчился. Помолчав, он сказал:
— Можем туда съездить.
— Давай проедем мимо твоего дома?
— Хорошо. Заскочим в Маленькую Италию. Посмотрим, вдруг… вдруг там остались мои ребята.
Я улыбнулся. Калеб менялся на глазах. Он согласился не потому, что его влекли приключения, а потому, что начал принимать мир таким, каким он стал. И ему нужны были доказательства.
— Мы надолго? — спросил я. У меня точно было мало времени, а вспомнить, почему, никак не получалось. Но сейчас нельзя оставлять Калеба — мы должны побывать там вместе: так будет лучше и для него, и для меня.
— Максимум два часа, — ответил он.
Я посмотрел на север. Что же не дает мне покоя, что беспокоит? Калеб, заметив мою нерешительность, откинул подножку, слез с мотоцикла и подошёл ко мне:
— В другой раз съездим, — сказал он и протянул руку на прощание.
Я удивленно посмотрел на вытянутую руку: а куда ещё мне идти, если не с ним?
— Поехали!
Калеб расплылся в улыбке, услышав мой ответ.
Позади осталось несколько кварталов. Ничего интересного мы не заметили. Зато впервые после атаки мы передвигались так быстро! Мотоцикл уверенно держал дорогу, колеса с высоким протектором легко шли и по снегу и по пеплу с грязью; мы залетали на бордюры, лавировали между как попало брошенными машинами, объезжали препятствия. А главное — на непривычно огромной скорости!
— Пока ты спал, я немного покатался, — крикнул Калеб через плечо. — Вниз по Гудзону. В Челси Пирс я видел группу выживших, — он замолчал, ожидая моей реакции.
Я старался сосредоточиться, но не мог: накатила и стала нарастать резкой пульсирующей волной головная боль. Название места было мне знакомо, но никак не получалось вспомнить карту.
— Выживших?
— Да. Их там человек сорок. Устроились в большом спортивно — развлекательном центре Челси Пирс. Некоторые собирались уходить, как раз когда я подъехал. Они устали так жить и ждать, решили, что настало время перемен. Понимаешь, они считают, что больше не имеет значения, как люди ведут себя.
Я вдруг пришёл в себя.
— Как это?
— А так: сейчас непонятно, зачем жить, а значит, жить можно как угодно. Вроде как морали больше нет, за свои поступки отвечать не надо. — Калеб снова оглянулся и продолжил: — Знаешь, а я подумал, что теперь, наверное, мораль и наши поступки значат гораздо больше, чем раньше.
— Да! Согласен, — прокричал я в ответ, а в голове сидела только одна мысль: почему он сразу не рассказал мне о выживших, зачем столько ждал? — Они знают, что произошло? Кто напал на город?
— Есть у них мнение. На второй день в лагерь пришёл коп и рассказал им…
— Он в курсе?
— Он слышал по рации, что ракеты движутся с востока.
— С востока?
— Так сказал этот коп. В небе пару минут наблюдали ракеты. Откуда они летели, никто не знает. С Лонг-Айленда, с корабля, с подводной лодки, из Ирака — выбирай, что нравится.
— А что коп?
— А ничего. Ушел через пару часов.
— Ушел?
— Сказал, у него семья в Бронксе или что-то вроде. Больше его не видели.
— Что эти люди собираются делать?
— Некоторые говорят, что пойдут в какое-то место, но оно не в Нью-Йорке. Большинство, я думаю, останется. Туда каждый день кто-то приходит, некоторые уходят, но число людей в лагере все время растет.
— Почему ты не остался там?
— Не мог же я тебя бросить, — покричал Калеб и захохотал очень похоже на Мини. У неё был глубокий грудной смех, совершенно неожиданный для такой миниатюрной девушки. И такой заразительный. С чего мне вдруг вспомнилась Мини? Они ведь совсем разные… Но я не удержался и тоже расхохотался. Пусть хорошего мало, но ведь могло быть ещё хуже. Надо наслаждаться тем, что имеешь. Мы не могли успокоиться, аж пока Калеб не закашлялся.
Восстановив дыхание, он снова заговорил:
— Пока я там был, вспомнил, какой странный город Нью-Йорк, и какие разные люди в нем обитают.
С Пятой авеню мы выехали на Четырнадцатую улицу и молнией пронеслись по Бауэри. Посреди пустой дороги Калеб остановился и заглушил двигатель. Улица, укрытая нетронутым белым ковром, отлично просматривалась в обе стороны, кое-где виднелись одинокие машины. На мгновение мне показалось, что мы вне времени и пространства. Неужели я стал привыкать к жизни в новом Нью-Йорке? Неужели он стал казаться мне домом?
