Мотор снова заревел, и мы понеслись на север. На Хестер-стрит повернули направо и выскочили на углу Малберри.
Скорее всего ещё в первый день улицу выжгли огненные шары. От большинства зданий остались только почерневшие обугленные остовы. Мотоцикл остановился, и я передал Калебу винтовку, которая во время поездки висела у меня за спиной.
— Жди здесь, — быстро сказал он, и пока я не успел возразить, устремился вниз по улице и исчез в доме по левой стороне.
Я слез с мотоцикла, отошел на пару шагов. Заглянул в несколько окон с выбитыми стеклами: крысы, маленькая собачка. В припаркованной рядом машине лежала сумка с ноутбуком, планшетом и крутым телефоном — все с разряженными батареями. Хозяин машины заезжал в Макдоналдс: за две недели большой красный стакан размок, и на пассажирское сидение просочилась липкая чёрная жижа. Вонь от бумажного пакета с бургерами тянула невыносимая, но сами они выглядели как только-только приготовленные.
Быстрым шагом подошёл Калеб.
— Поехали, — тихо сказал он.
Я не стал спрашивать, что он увидел дома. Все было понятно по лицу.
Какое-то время мы ехали молча. Под навесом большого кирпичного отеля Калеб остановился и выключил двигатель. Когда мы слезли с мотоцикла, я спросил:
— Что мы здесь делаем?
До Мемориального комплекса оставалось ещё несколько кварталов.
— Что надо, — огрызнулся Калеб и направился в вестибюль отеля «Трибека». Я поспешил за ним, даже забыв проверить, не ошиваются ли поблизости охотники. Внутри оказалось светло — через крышу, застекленную по центру, проникал яркий солнечный свет.
Калеб уверенно зашел за барную стойку, поискал глазами и снял с полки одну из бутылок, налил из неё в стакан. Он сделал сначала маленький глоток, потом одним махом осушил содержимое, тут же налил ещё, но сразу пить не стал. Я не знал, как себя вести: отвернуться или выйти совсем. Калеб оторвал взгляд от спиртного и посмотрел прямо на меня. Я подошёл к бару, сел на высокий деревянный стул. Теперь нас разделяла только барная стойка, и я увидел, что он плачет.
— Я буду колу, — сказал я, чтобы отвлечь его. — Что ты пьешь?
— Ничего особенного, это далеко не мой любимый напиток. Обычно я заказываю «Взрыв на Багамах»: янтарный ром, кокосовый ликер, абрикосовый бренди, апельсиновый и ананасовый сок. Лучше всего его готовят в одном плавучем ресторанчике.
— Почему именно этот коктейль?
Калеб улыбнулся.
— Дань воспоминаниям.
Головная боль никак не унималась, сердце колотилось, за одно мгновение я покрылся липким потом, но гораздо больше меня смущало другое: я не знал, как дальше общаться с Калебом, перестал понимать его. То ли он всегда был таким несерьезным, то ли что-то ещё? Может, я просто видел в нем лишь то, что хотел: эдакого Питера Пена, вечного ребенка и весельчака, а на самом деле он был совсем другим? Сегодня он открылся мне с другой стороны. Нет, он конечно пытался казаться рубахой-парнем, но прежним уже не был.
— Что за воспоминания?
Калеб заговорил, уставившись в пустой роскошный вестибюль:
— На летних каникулах перед выпускным классом мы с друзьями ездили в Массачусетс, на Кейп Код, и обнаружили один барчик. Мы были там по-настоящему счастливы. — Его губы тронула чуть заметная улыбка, настолько искренняя и заразительная, что и мне передались тепло и радость того лета, о котором рассказывал Калеб. — Этот бар притаился в таком захолустье, что страшно сказать: кругом дюны, почти никакой цивилизации, а внутри все кипит, играет живая музыка, с моря дует знойный ветер. Мы провели там с ребятами целый день.
Я вспомнил своих одноклассников.
— А друг, с которым ты снимал квартиру, тоже ездил с вами?
Было видно, что Калебу больно вспоминать об этом. Может, у него не хватило мужества зайти в квартиру и посмотреть, вернее, осознать, что произошло, и получить ответы на терзающие вопросы. Вдруг его друг мёртв? Вдруг он стал охотником и живёт теперь так, если слово «живёт» здесь вообще уместно, как сам Калеб, жить бы не смог?
Калеб кивнул.
— Ему там нравилось. Он у них работал одно лето. И вышибалы там нормальные: не стали придираться к нашему возрасту. Там всегда весело и можно по-настоящему расслабиться. Мы каждый вечер любовались закатом, жгли на пляже костер. Знаешь, какая красота!
— А девушка была?
— Да, была и девушка. Моя первая любовь, первая… сам понимаешь. Она была такая красивая.
— Как её звали?
Калеб только покачал головой: не хотел то ли ещё больше погружаться в воспоминания, то ли делиться ими со мной. Я не обиделся: я пока тоже не готов рассказать ему об Анне. А может, и никогда не буду готов: он не тот человек. И у меня тоже есть собственное пространство, закрытое для чужих.
— Калеб, зачем мы сюда пришли? — спросил я, обводя взглядом отель. Зачем сюда пришёл я?
