— Я соскучился по этому месту. Я здесь часто бывал. У моего друга в этом баре работала девушка, поэтому нас пускали. Здесь было так классно. Постоянно случалось что-нибудь неожиданное. Ведь затем люди и выходят из дому, правда? Надеются: а вдруг? Вдруг кого-то встретишь, с кем-нибудь познакомишься именно сегодня. Мне тяжело без этого. Все, хватит имен и воспоминаний. От этого только хуже становится.
Мемориальный комплекс 11 сентября ни капли не пострадал. Будто не было атак, не было изуродованного Нью-Йорка. Чистый, сияющий, как из другого мира. Мы смотрели из окна на самом верхнем этаже. Плотная пелена туч в одном месте разорвалась, и сквозь неё пробивались яркие солнечные лучи: будет красивый закат, но до него ещё часа два. Мы с Калебом посмотрели друг на друга — у обоих в глазах стояли слёзы.
— Когда я услышал одиннадцатого сентября, что произошло, я просто сидел перед телевизором и всё — ничего не мог. Первые несколько дней у меня был шок, в голове не укладывалось. — Калеб осветил фонариком фотографию Всемирного торгового центра, сделанную за мгновение до падения первой башни. — Один миг — и мир стал другим.
Повсюду висели фотографии тех дней: люди, спасающие людей, сцены боли и самопожертвования, и увеличенный до огромных размеров заголовок из французской газеты: «Мы все американцы». Люди во всем мире испытали тогда примерно то же самое. Я не мог понять, злится Калеб или расстроен, или все сразу и что-то ещё.
— Все мужчины по отцовской линии в нашей семье служили в израильской армии. Все, кроме меня, — сказал он. Я немного повернул голову: Калеб сидел на полу. — А я никогда не хотел служить.
Я молча кивнул. Мы смотрели на фотографию пожарных.
— Что мы сделали? Чем отплатили? Ничем. Нам просто повезло выжить.
— Думаешь, нам повезло? — спросил я и тут же пожалел, но Калеб посмотрел на меня так, что стало ясно: он понял.
— Я знаю, что ты чувствуешь. — Он бросил взгляд на панораму города и тихо заговорил, сжимая и разжимая ободранные, опухшие кулаки, будто только после боксерского поединка: — А мне плохо. Или нет: я зол, я очень зол — так точнее.
Я понимал, что волновало Калеба. Та же болезнь — если это состояние можно назвать болезнью — мучила и меня.
— Мне показалось, когда мы встретились, да и до этого момента казалось, что ты не злишься, — сказал я.
— Да, только что ты обо мне знаешь?
Луч фонарика выхватил одно из многих фото: на вершине Северной башни человечек размахивает белым полотенцем, чтобы его заметили. Вот он был — и вот его уже нет. Калеб заплакал.
Я положил руку ему на плечо. Калеб повернулся ко мне.
— Я горжусь, что я американец. И… я знаю, знаю, что свободу нужно заработать. За свободу нужно платить. Но я и подумать не мог, что она обходится так дорого.
— Ты не один чувствуешь подобное.
— У меня все иначе. Когда одиннадцатого сентября случилось это дерьмо, люди стремились помочь, делали, что в их силах, а я сидел и трясся от страха. Чем ближе была война, тем страшнее мне становилось.
— А потом?
— Потом жизнь вошла в обычное русло, ну, почти обычное. Авиаперелёт стал приключением. Длинные очереди и тщательные проверки службы безопасности аэропорта. Пассажиры смотрят друг на друга с подозрением: вдруг у стоящего рядом бомба под пиджаком? А зачем у этого перочинный ножик? Какого вероисповедания эта женщина? Я боялся. Я отложил учебу в университете, не пошел работать в газету, потому что не хотел ничего знать.
— Мне кажется, со многими так бывает. Срабатывает механизм самозащиты, — сказал я.
— Ты понимаешь меня?
— Да. Наше поколение утратило связь с истинными чувствами, мы разучились понимать себя. Мы болеем за футбольную команду, но даже и не думаем выйти поиграть в футбол. Нас не оторвать от ящика с новостями, а на самом деле нам все равно, что происходит. Мы всю жизнь возводим вокруг себя стены…
— Возводили.
— Может быть.
— Нет, не «может быть». — Калеб раздраженно поднялся. Он злился не на меня, ему просто нужно было выпустить пар. — Оглянись, Джесс. Посмотри на это место, на этот комплекс, на то, что он символизирует. А ведь он не пострадал! Ни единой царапинки. Как такое могло случиться? Ирония судьбы?
— Может, проектировщики предусмотрели защиту от…
— Не в этом дело, ты же понимаешь! — Калеб смотрел на два больших квадратных котлована, в которых когда-то стояли башни-близнецы. — Мы всего лишь поколение зрителей.
Внизу к воде подошли охотники — четыре десятка ослабевших, изможденных существ. Раньше я бы насторожился, даже испугался, но слова Калеба изменили меня. Я вспомнил книжку «Убить пересмешника»: мы с Калебом как Глазастик с Джимом, а охотники — целая толпа Страшил Рэдли — и невольно улыбнулся. А вдруг и они в конце окажутся хорошими и добрыми? Неужели я боялся всего лишь неизвестности, боялся, что из-за страха потеряю рассудок? Эта догадка разозлила меня.
— Были, Калеб! Мы были поколением зрителей!
Он усмехнулся. У меня перед глазами возник день нашего знакомства.
— Когда мы встретились, — начал я, — ты твердо сказал, что охотников нельзя убивать.
— Они люди.
