Он медленно плелся вниз по лестнице. Будь его воля, вообще не вылезал бы из своего убежища. Чтобы не встречаться ни с какими черными в коридоре. И случайно не оказаться в поле зрения камеры наружного наблюдения расположенной поблизости автозаправочной станции. Но ему нужно было прогуляться. Успокоиться. Перекусить немного. Действовать опрометчиво нельзя. Нужно обдумать все как следует, прежде чем навестить жену Йоргена снова. Чтобы у нее отпали последние сомнения в серьезности его намерений.
Он спустился в холл и бросил взгляд через стеклянные двери наружу. Парковка напротив выглядела пустой. Он подождал. Никто не сидел, притаившись, в каком-нибудь автомобиле поблизости. Хотя как они в принципе смогли бы найти его? Но осторожность никогда не мешала. Он ощупал одной рукой спину. Пистолет, спрятанный под свитером, немного соскользнул вниз за пояс, но сидел крепко. Он взялся за дверную ручку и уже собрался шагнуть наружу, когда мобильник завибрировал в его кармане.
— Алло? Ругер, ты там? — услышал он голос матери. Она говорила очень тихо. Ему стоило труда разобрать слова. Казалось, ветер подхватывал их и относил в сторону. Потом к этому добавились еще шумы на линии. Он выругался про себя. Связь в самом здании по какой-то причине всегда была отвратительной.
— Я здесь, мама. Подожди немного, — сказал он и, поднявшись на этаж выше, перебрался ко второму выходу, расположенному с тыльной стороны, и встал у висевших на стене почтовых ящиков.
— Ты слышишь лучше сейчас? — спросил он.
— Ты извини, что я звоню и беспокою тебя. Я знаю, ты занят, — промямлила она.
— Все нормально. Что-то случилось? — спросил он, стараясь не выдать своего раздражения. Знал ведь, что ее ситуация считалась безнадежной. Матери недолго осталось. И этого было уже не изменить. Но ведь могло произойти что-то срочное.
— Нет, я просто беспокоилась, — ответила она и прохрипела после короткой паузы: — А вдруг что-нибудь случилось.
Росомаха уставился на коричневый газон, который еще не оправился от зимы, и почувствовал, как кровь быстрее запульсировала в висках.
— Почему что-то должно было случиться? Ты разговаривала с кем-то? — спросил он резко.
— Нет, — пропыхтела она тихо. — Или да, твои коллеги приходили сюда и искали тебя. Они звонили?
У него внезапно потемнело в глазах, и он чуть не опустился на колени от короткого приступа слабости, когда адреналин резко хлынул в кровь и распространился по телу.
— Ничего страшного, все хорошо, но сейчас мне надо идти. Я скоро перезвоню тебе, — буркнул он и, отключив звонок, разобрал мобильник и вынул из него СИМ-карту. Он сунул их в карман, намереваясь выбросить в первый попавшийся контейнер, и поспешил к выходу. Его автомобиль был припаркован с другой стороны улицы, и, выйдя из здания, он уже собрался вступить на газон, чтобы направиться к нему, когда уголком глаза заметил кого-то сбоку от себя.
Эрик стоял, спрятавшись за куст. Ноги скользили по глинистой почве. Мимо, немного в стороне, проехал грузовик. Водитель заметил Эрика и нахмурил брови, решив, что он справлял малую нужду. Но в остальном никого не было видно поблизости.
Никакого Росомахи. У офисного здания с тыльной стороны окон не было, так что наблюдать за происходившим было почти невозможно. Эрик обнимал себя руками, стараясь согреться, и смотрел на дверь. Он не мог уже больше стоять неподвижно, все его тело продрогло. Поэтому вышел из своего убежища и направился к двери. Пожалуй, там могли находиться почтовые ящики. Или стенд со списком жильцов. И даже если Росомаха вряд ли значился там под одним из известных им имен,
Эрик заметил, как глаза Росомахи почернели и тот потянулся за чем-то за спину. Мобильник Эрика с шумом упал на землю, он поднял его и быстро сунул руку под куртку.
«Что за чертовщина», — подумал Росомаха, уже на всякий случай схватившийся за пистолет. Сначала он принял встретившегося ему мужчину за одного из возвращавшихся в свою квартиру сомалийцев, но сейчас узнал его.
Он направил пистолет на черного полицейского.
И спустил курок.
Эрик подумал, что этот момент он не забудет никогда, хотя все продолжалось какую-то секунду. Направленный на него пистолет должен был остаться в его памяти навсегда.
