— Понятно, от преступников. Но вряд ли ведь от нас?
— К сожалению, такова ситуация. Мы не можем ничего требовать. Списки персонала, паспортные фотографии, личные дела — все строго засекречено. Я попробовала обратиться в Комиссию по безопасности и защите неприкосновенности личности на предмет получения нужной информации на основании доказательств и косвенных улик, имеющихся у нас на настоящий момент, но на официальный ответ уйдет день.
— Черт.
Линн убила его мать.
«Во всяком случае именно на ней лежит главная ответственность за произошедшее», — подумал Росомаха и от злости с силой сжал кулаки.
Линн сделала это не своими собственными руками. Но это произошло в результате ее бурной деятельности.
Но это не играло для него никакой роли. Она была столь же виновной, как и любой другой убийца. Даже хуже, поскольку напала на абсолютно беззащитного человека. Одного из тех, кто создавал сегодняшнюю Швецию. В отличие от всех паразитов, оккупировавших страну в конце восьмидесятых, когда его мать уже еле сводила концы с концами на свою скромную пенсию.
Контейнер для стеклянной тары скрывал Росомаху от посторонних глаз. Никто не мог видеть его за ним, когда он сейчас смотрел на стоявший невдалеке на поперечной улице дом своей матери. Многоквартирный, бетонный и довольно невзрачный снаружи, он и внутри не мог похвастаться роскошным убранством. Но для матери квартира все равно оставалась надежным укрытием от жизненных невзгод.
До вчерашнего дня.
Она всегда платила за себя сама. И заслужила, чтобы дожить недолгое оставшееся ей время в тишине и спокойствии. Не беспокоясь за него.
Но не тут-то было. Линн понадобилось влезть и здесь. Она сбила с толку старую женщину и бросила тень на него. Заставила ее нервничать.
Экран мобильника вспыхнул на мгновение на переднем сиденье припаркованного дальше по улице автомобиля и осветил его салон. Внутри сидели два человека. Но не те, которые нашли его в офисном здании в Орсте. Однако вне всякого сомнения полицейские.
Росомаха начал осторожно красться вперед, прячась за посаженными между домами кустами и деревьями. Судя по всему, с тыльной стороны за домом никто не наблюдал. По крайней мере поблизости никто не шевелился, не прятался ни за каким углом и не сидел в автомобиле с выключенными фарами.
Домработница недавно вышла из подъезда с другого конца здания. Мать обычно проводила остаток ночи одна. Он нащупал в кармане ключ и решительным шагом направился мимо подъезда матери к следующему и, незаметно проскользнув внутрь, спустился в подвал. Через него он вернулся в подъезд матери и на лифте поднялся на ее этаж. Никто не мог видеть его прихода.
Он остановился на лестничной площадке, чтобы взять себя в руки, и огляделся. Обшарпанная лестница. Неприятный запах пригоревшей пищи. Наверное, кто-то из живших на пособие соседей забыл кастрюлю на плите. Его мать ничего не готовила сама, об этом заботилась домработница. Он изучил поцарапанную дубовую обшивку двери.
Скоро ее должна была сменить какая-то другая.
Тогда они остались бы только вдвоем. Он вздрогнул, вспомнив о сестре, и у него заныло сердце. Иного он и представить себе не мог. Он не собирался бросать ее здесь. Такой альтернативы для него просто не существовало. Она была единственной ниточкой, связывавшей его с обычной жизнью.
Той самой, которую им скоро предстояло начать заново. Вместе.
Прошло четверть часа. Хотя ему казалось, что он находился у матери гораздо дольше. Он встретился с ней взглядом. Не заметил и тени тревоги на ее лице, скорее оно выглядело спокойным. Она сидела в кровати, отклонившись на спинку. Они уже успели немного поговорить. Она сохраняла ясность мысли. Хотя болеутоляющие препараты, особенно по вечерам, насколько он знал, выбивали ее из колеи.
Они разговаривали о жизни, о том, как она выглядела раньше. Когда еще отец не перешел в мир иной. До ее болезни. Она спросила об Исабелле. И он на ходу сочинил историю о том, как хорошо все обстояло у сестры. Что ей пришлось уехать на время, по работе. Мать кивала молча со слабой улыбкой на губах. Ей явно стало легче на душе. Беспокойство, которое он увидел на ее лице, когда только вошел в спальню, исчезло.
Он вышел на время. Вернулся со стаканом жидкости. Мешал ее ложкой. Осторожно поднес его к ее рту. Она пригубила содержимое и сделала несколько глотков. После его уговоров допила остальное.
От нее прежней уже почти ничего не осталось. Лицо осунулось. Кожа обтягивала его так, что под ней явно просматривались кости. Жиденькие седые волосы были зачесаны назад и собраны в конский хвост. Наверняка это сделала одна из молодых иммигранток из социальной службы, помогавших ей. Порой и они приносили какую-то пользу.
