И Митька пересказал басню словами Елены Ивановны. На том их беседа и кончилась. Правда, она еще задала два вопроса. Сколько строчек в басне? Митька тут же ответил. А сколько слов? Он ненадолго задумался и назвал число. Елена Ивановна кивнула.
Она хорошо действовала на Митьку, он даже попробовал приставать к ней с разговорами, но она отвела его в соседний кабинет, где тоже был аквариум, и он послушно пошел. А потом Елена Ивановна вернулась и объяснила мне, что особое состояние Митьки – на всю жизнь. Понимать чувства других людей ему не дано, так что не надо обвинять его в эгоизме или черствости. Юмора он тоже не понимает. Врать не умеет, говорит, что думает. А еще она сказала, что не хочет меня ни пугать, ни обнадеживать. Несмотря на уникальные способности, есть вероятность, что Митька не сможет жить один, сам себя обслуживать, то есть до старости будет нуждаться в помощи. С ним нужно беспрерывно работать, чтобы хоть как-то приспособить его к жизни. И она с нами не прощается, мы будем общаться каждый месяц.
– Как же мне жить? – спросила я в отчаянии.
– Не впадать в уныние. И помните о ларчике. Легкой жизни у вас не будет. Но нечего мудрить. Ларчик открывается просто. А знаете, что в нем?
– Откуда же мне знать?
– Там – любовь. Делайте, что можете, и не требуйте от ребенка того, что он не способен дать. Будете ломать, сломаете.
Мы шли по парку. В воздухе уже чувствовалась весна. Какая-то анонимная птица назойливо насвистывала, словно сквозь зубы: «Тыц. Тыц. Тыц…» А другая ей отвечала: «Цигель, цигель…» Я ревела. Мальчик шел рядом, не печалился, не радовался, не удивлялся. Возможно, считал деревья. Мне было велено не искать у него понимания и сочувствия, поскольку он к этому просто не приспособлен. А ведь именно на это я и надеялась.
Он будет до старости лет мочиться в штаны, никогда не узнает, что такое дружба, любовь к родным, к женщине, никогда меня не пожалеет и не защитит, не подаст тот самый последний стакан воды, а когда я умру не заплачет. С ним я более одинока, чем была без него.
Спросила у Митьки, откуда он знал, сколько строк в басне.
– Митя читал басню.
– И сосчитал строки?
Обычное недоуменное пожатие плеч.
– А слова? Откуда ты знал, сколько слов в басне?
– Митя их сосчитал.
– Когда читал басню?
– Потом.
– А как ты мог их сосчитать?
– Я их видел.
И он сделал рукой непонятный жест перед глазами.
– В воздухе видел, что ли?
Взглянул на меня озадачено и пошел дальше.
Странное у него личико, застывшее. Ни рот, ни глаза не улыбаются. И никто больше не говорит, что мальчик похож на ангела. Не похож. В своих очках он напоминает лягушонка.
Позвонила Филу на работу, попросила приехать ночевать. Он почувствовал неладное, довольно быстро приехал. Он не знал, что такое аутизм, сообщение о Митьке принял по-мужски спокойно, то есть не стал биться головой о стену. Но, конечно, расстроился. Спросил:
– Не было ли у вас в семье чего-то подобного?
– У нас – нет. А у вас?
Я сама пришла к нему в постель, потому что мне позарез было нужно прижаться к родному человеку, который все понимает и умеет сопереживать. Но Фил счел, будто я пришла с другой целью. Меня это оскорбило, вылезла из его объятий и ушла. Думаю, он не понял, почему пришла и почему ушла.
Маме ничего говорить по телефону не стала, тем более она должна была приехать на следующий день и отпустить меня в квартиру Фила. Там требовалась уборка, потому что ожидался приезд какого-то московского коллеги.
Мама тоже ничего об аутизме не знала, но головой о стенку не билась, это не в ее характере. Однако у нее, я позже заметила, глаз дергается.
– Неужели нет никакого лечения? Ничего не выписали? – удивлялась она.
– Я же тебе сказала: лечения не существует. Врач предупредила, от лекарств могут быть побочные эффекты. Он не болен, это такое особенное состояние. В районном диспансере нас поставят на учет, будем ходить на специальные занятия, физкультуру, массажи… Но, я думаю, все эти массажи как мертвому припарки.
– Если бы я так считала, не знаю, что было бы с Викентием…
– Да как ты не понимаешь, аутизм – это навсегда! Некоторые аутисты как-то приспосабливаются к жизни, но поводырь им все равно нужен. Сами они не могут жить, не могут себя обслужить. Мне все объяснили.
Я кипела от возмущения, мать сидела поникшая. Но лицо упрямое, словно не верила моим словам. Митька с безучастным видом смотрел в окно и повторял без всякого выражения: «А ларчик просто открывался… А ларчик просто открывался…» Может быть, он меня не слышал, а если и слышал, то наша трагедия и переживания были ему до лампочки. Я одевалась, чтобы побыстрее съездить на Техноложку, убрать квартиру и вернуться.
– Ты сказала врачу про гениальность, про способность к абсолютной сосредоточенности…
– Посмотри на него! Он так и будет всю жизнь сосредотачиваться со своей гениальностью и первой группой инвалидности, а я буду его обслуживать.
– Успокойся и не злись.
