Мы шли домой через парк. Небо серое. Снег белый. Стволы деревьев морщинистые, коричневые, кустарник охристо-коричневый и паутинно-серый. И только поодаль яркое пятно – ребенок в красном комбинезоне, гуляющий с мамашей. Видимо, я очень сильно стиснула Митькину руку, потому что он стал вырываться, упал, я подхватила его на руки и прижимала, прижимала к себе, а он снова вырывался.
В зеркало я почти не заглядываю, а вечером посмотрела – мама родная! – я на себя не похожа. Уголки губ скобочкой книзу. Пальцами приподняла их, а они опускаются. Снова приподняла. Снова опустились.
Ответ врачихи об отклонениях для меня ничего не прояснил. Стала рыться в медицинской энциклопедии и такого начиталась… Сказала своим о направлении в институт Бехтерева. О психопатии и шизо-эпилептоидном типе поведения – никому ни слова. Записали нас на консультацию только через месяц, оставалось стиснуть зубы и ждать. Ждать тяжело, нужно занимать чем-то голову, чтобы не думать о плохом, отвлекаться. Я занималась ребенком и своими обычными делами, а в голове крутилось: а вдруг все это ерунда, нет никакой психопатии, и все пройдет само собой. Может, и хорошо, что прием у профессорши только через месяц. Вдруг за месяц произойдет скачок, и все изменится в лучшую сторону.
Когда-то я училась в одном классе с девочкой, которую звали Ира Купидонова. Она была малость УО, а потом проворовалась. Забыла, что именно она украла, зато помню стих, который про нее сочинили:
Васильев, тоже одноклассник, был совершенно ни при чем, а Купидонову мы так затравили, что ее перевели в другую школу. Потом, уже после школы, я ее очень редко встречала, а родителей часто, они недалеко жили. Купидонова меж тем родила мальчика Сашу примерно тогда же, что и я. И мальчик был негритенком. Первый раз я его увидела в поликлинике. Трехмесячный ребенок сидел (!) на пеленальном столике совершенно голый и смеялся басом. Даже я, неопытная мамаша, понимала, что такого не бывает. Кругом ходили и любовались на черненького малыша. И я любовалась. А через год у Саши появилась сестра Наташа, тоже негритенок. Возился с ними дедушка, довольно ветхий, а бабушка, как говорили, умерла. Где была Купидонова – не знаю.
Вторая поразившая меня встреча случилась прошлой осенью. Я шла с Митькой по парку домой и угадала, что редко удается, что пора ему писать, иначе будут мокрые штаны. И вот он стоял поникший, струйка текла на спущенные штаны и ботинки, а мимо проходил бравый негритенок Саша, один, без взрослых. Увидев нас и оценив обстановку, он демонстративно снял штаны и пустил струю выше своего роста. Я сразу поняла, кто мы и кто он.
Третья встреча случилась в январе, утром. Дедушка вел за руки внуков в садик. Одеты они были не по погоде, на ногах резиновые сапожки. Саша все время извивался, пытаясь дать пенделя Наташе, хотя дедушка шел между ними. И тогда дедушка сказал слабым проникновенным голосом: «Ну что же ты, Саша, это же Наташа – радость наша!» И так грустно мне стало, так жалко деда. И себя. У этой УО были сильные жизнеспособные дети, а у меня болезненный, несадиковский, с отклонениями шизо-эпилептоидного типа. Почему так несправедливо?
Митька любит смотреть в окно. Кот Васька тоже сидел, вперившись в окно, даже если за ним ничего не происходило. Внизу виден парк, две аллеи (особенно хорошо видны, когда листвы на деревьях нет) и кусок двора со спортплощадкой, гаражами и помойкой. Митька стоит, тупо уставившись вниз, а потом оказывается, он хорошо знает, сколько машин въехало во двор, сколько прошло человек, сколько из них мужчин, женщин и детей, сколько кошек попало в его поле зрения и сколько птиц. Вообще наблюдательность его поражала. Он подмечал множество мелочей. Иногда Васька пел, и Митька тоже бурчал что-то, беседовал сам с собой. Что говорил, я не прислушивалась, а тут случайно до меня донеслось: «Наверное, меня. Но странною любовью. Но странною любовью. Он меня мамой не называет. Он меня мамой не называет».
Вот те на! Навострила уши – он повторял разговор с психиатром в диспансере. Тогда я и решила подготовиться к визиту в Бехтеревку, чтобы не рассказывать ничего врачу в Митькином присутствии, а письменно изложить, пусть прочтет. Разделила лист по горизонтали на два столбца. В одном – «плохое», в другом – «хорошее». Но, начав писать, поняла, что иногда плохое вытекало из хорошего, а хорошее было таким странным, что и определить его было затруднительно. В общем, сложно рассортировать все на минус и плюс. Правильнее, написать о том, что меня беспокоит, что он умеет делать, что не умеет, что любит и не любит, чего боится; таланты надо отметить особо, остальное профессорша сама спросит.
