Так оно и случилось. Существовала еще одна таблица с кольцами, разорванными справа или слева, наверху или внизу. И пока они занимались этой таблицей, мне пришла в голову хорошая мысль: надо попросить ее отметить в карточке, что ребенок за краткое время запомнил и прочел всю таблицу наизусть. У меня нет других доказательств, что парень умственно полноценный. А еще лучше – написать справку, которую я могла бы предъявить в диспансере, потому что нет никакой гарантии, что там он вообще откроет рот или не устроит тарарам. Но врач категорически отказалась писать что-то, не связанное со зрением, сказала, что не имеет права. К тому же чуть позже случился ужасный пассаж. Врач стала смотреть Митьке в глаз через зеркальце с дырочкой, а он заорал, стал отмахиваться руками, так что чуть ей по лицу не заехал. Она тоже стала орать, я вытащила Митьку в коридор. Рецепт на очки мне принесла уже в гардероб какая-то сочувствующая мамаша.
Психиатр – толстуха с добрейшим розовым лицом и детскими кудряшками. Я сразу подумала, что она должна понравиться Митьке. Всю дорогу до диспансера, в очереди и в кабинете он был спокоен.
Вопросы обычные: как протекали беременность и роды, не было ли родовых травм, чем болела я и мои предки… Чем болел ребенок, когда сел, пошел, заговорил… Какие жалобы. Не одевается сам, не раздевается, на горшок не просится. Не слушается. Не общается с детьми. Не любит чужих, говорит только с теми, кто понравится.
Она задает мне еще какие-то вопросы, а потом обращается к Митьке.
– Я тебе нравлюсь? Ты будешь со мной говорить?
Слишком прямой вопрос. Похоже, говорить не будет. И точно: гробовое молчание.
– Я тебе не нравлюсь? А может, ты говорить не умеешь?
Это она напрасно.
– Он много говорит, – отвечаю за Митьку. – Знает наизусть сказки и стихи Пушкина, умеет читать и считать.
– А какие у тебя любимые игрушки?
– Кубики с азбукой, – отвечаю за молчащего Митьку. – Конструктор.
– А как же самолеты, корабли и машины?
Я жду, может, соизволит ответить. Не соизволил.
– Не любит.
– Что же ты еще любишь?
– Любит с горки кататься, если на ней никого нет, – снова отвечаю я. – И катается сто раз – не увести. И с качелей не снять. Мыльные пузыри любит пускать. Песок из ладошки в ладошку пересыпать. Кубики любит. Я говорила про кубики?
– А кого он больше всех любит?
– Кого ты больше всех любишь? – на всякий случай спрашиваю у Митьки и отвечаю сама: – Наверное, меня. Но странною любовью. Он меня мамой не называет.
– По имени?
– Вообще никак.
– Митя, смотри, я тебе что-то покажу, – говорит врач.
Она показывает картонку, на которой вырезаны круглое, треугольное, квадратное и овальное отверстия. Тычет кружок в квадратное отверстие, потом в треугольное, кружок туда не входит. Митька равнодушно наблюдает.
– Помоги мне вставить кружок на место.
Она отдает Митьке картонку, и неожиданно, сменив гнев на милость, он правильно вставляет все фигурки в нужные отверстия. Я сижу, затаив дыхание.
– Какой умный мальчик, – говорит врач, встряхивая кудряшками. Она не знает, что на Митьку похвалы не действуют, ему вообще все равно, что о нем думают, он не старается никому понравиться. – А сколько здесь предметов, можешь сосчитать? – на картинке телевизор, яблоко, поезд и карандаш.
– Четыре, – отвечает Митька, не задумываясь.
– А можешь назвать одним словом эти предметы?
На новой картинке – сапоги, сандалии, туфли и тапки. Митька молчит. Лицо непроницаемо.
– Обувь, – подсказывает врачиха. – А эти? Показывает посуду, потом одежду. Митька молчит.
– А «змейкой» пройти можешь?
Показывает, как надо пройти. Он смотрит и не двигается. И тогда она внезапно говорит: «Лови!» – и кидает в него мяч. Митька пытается закрыться, машет руками. Мячик отскакивает от него, а Митька все продолжает судорожные беспорядочные взмахи. Лицо его кривится, и я боюсь, что он сейчас завоет.
– Вам, конечно, уже говорили, что ребенок нестандартный, – обращается она ко мне таким же дурашливо-ласковым голосом, как к Митьке. – Я напишу вам направление в институт Бехтерева. Вы позвоните туда и запишитесь к Козьминой Елене Ивановне. – Это очень хороший врач, профессор, лучше ее никто ничего не скажет. Отнеситесь к ней с полным доверием.
Она пишет адрес института, телефон и направление. Почерк у нее неразборчивый, но я мгновенно выхватываю из этой писанины то, что следует за латинскими буквами «DS». «Психопатия шизо-эпилептоидного типа»!
– Что же это? – спрашиваю дрожащим голосом.
– Не волнуйтесь вы так, – успокаивает врач. – Это не означает шизофрению или эпилепсию. Это всего лишь отклонения определенного типа в поведении, ничего больше. К тому же в скобках я поставила вопрос. Пусть Елена Ивановна посмотрит вашего ребенка.
