Я не мог находиться в доме, потому что чувствовал себя запертым в клетке. От телевизора болели глаза; разговоры за обеденным столом велись на чужом для меня языке. Даже в ванной у меня так кружилась голова от смеси запахов шампуня, мыла и дезодоранта, что приходилось прислоняться к стене. До возвращения я жил в мире, где выделялось четыре или пять основных запахов. Я достиг такого уровня сенсорного восприятия, что знал, когда альфа-самка шевелится в своем логове в тридцати ярдах от меня, потому что от ее потягиваний через узкий вход в логово выбрасывалось крохотное облачко глинистой земли. Этот запах действовал на меня, как красная тряпка на фоне других запахов: мочи, сосен, снега, волков.
Я не мог пойти прогуляться, потому что на улице меня облаивали из домов собаки, а если они гуляли во дворе, то бежали наперехват. Помню, я как-то проходил мимо ехавшей верхом женщины, и лошадь шарахнулась и заржала при виде меня. Несмотря на то что я чисто выбрился и смыл с кожи двухлетнюю грязь, от меня все еще исходило что-то грубое, естественное и хищное. По сей день мне приходится обходить лошадей за двадцать пять ярдов, иначе они отказываются идти мимо меня.
Можно вытащить человека из глуши, но избавить его от дикости не получится.
Поэтому вполне логично, что единственным местом, где я действительно чувствовал себя как дома, стали волчьи вольеры в Редмонде. Я попросил Джорджи отвезти меня туда, поскольку все еще не чувствовал в себе готовности сесть за руль. Тамошние смотрители животных относились ко мне так, словно я был вторым пришествием, но я приехал не к ним. С каким же облегчением, близким к истерике, я вошел в загон к Вазоли, Сиквле и Кладену.
