– Я знаю, что, когда мы с Джо создали семью, ты ушла жить к отцу, потому что он стал твоей тихой гаванью. С ним ты была единственной и неповторимой, а не просто одним ребенком из кучи. И я понимаю, как тебе тяжело узнавать, что он, возможно, не совсем тот герой, каким ты его считала. Но что бы ни случилось между мной и твоим отцом, Кара, это не меняет его отношения к тебе.
– Мужчины! И жить с ними невозможно, и пристрелить безнаказанно не получится, – говорит Циркония. – Восемь лет назад я выгнала мужа и завела вместо него ламу. Лучшее решение в моей жизни.
Я игнорирую ее и поворачиваюсь к Каре:
– Я пытаюсь сказать, что не важно, если твой отец не идеален. Ведь ты для него все равно идеальна.
Однако вместо ожидаемого утешения после моих слов Кара принимается рыдать и бросается в мои объятия.
– Прости. Мне очень жаль, – говорю я и нежно глажу ее по спине.
Люк часто рассказывал об одном волке, который в детстве боялся бурь и забирался к нему под рубашку в поисках утешения. Но он так и не узнал, что его собственная дочь делала то же самое. Когда по ночам молния раскалывала желток луны, а Люк успокаивал испуганного волчонка, Кара забиралась ко мне в постель, прижималась к спине и обвивала руками, как моллюск, пережидающий силу прилива.
– Тебе следует знать кое-что еще. Эдвард ушел, потому что хотел защитить тебя. Он думал, если его здесь не будет, чтобы рассказать об увиденном, ты никогда не узнаешь.
Здоровая рука Кары обвивается вокруг моей шеи.
– Мама, – шепчет она, – мне надо…
Раздается стук в дверь, и помощник шерифа объявляет, что суд готов возобновить заседание.
– Кара, ты все еще хочешь стать законным опекуном своего отца? – спрашивает Циркония.
Дочь отстраняется от меня.
– Да.
– Тогда мне нужно, чтобы ты снова включилась в игру, – без обиняков заявляет Циркония. – Мне нужно убедить суд, что ты достаточно взрослая, чтобы любить отца, несмотря ни на что. Не важно, что он изменял твоей матери; или ему придется менять подгузник каждые три часа, или он проведет следующее десятилетие в заведении длительного ухода.
Я касаюсь руки дочери:
– Ты действительно этого хочешь, Кара? Могут пройти годы, прежде чем он поправится. А возможно, он никогда не выздоровеет. Я знаю, твой отец хотел бы, чтобы ты поступила в колледж, нашла работу, завела семью и была счастлива. У тебя вся жизнь впереди.
Она поднимает подбородок – в глазах все еще блестят слезы.
– У него впереди тоже целая жизнь, – говорит она.
Я сказала Цирконии и Каре, что зайду в уборную, прежде чем вернуться в зал, чтобы послушать показания дочери, но вместо этого выхожу из двойных дверей здания суда и сворачиваю налево на парковку. Двадцать минут езды до Мемориальной больницы Бересфорда, и я поднимаюсь на лифте в отделение интенсивной терапии.
Люк по-прежнему лежит неподвижно, я не вижу никаких изменений в его состоянии, если не считать цветущего синяка вокруг иглы капельницы, который сменил цвет с пурпурного на пятнистую охру.
Я придвигаю стул и смотрю на бывшего мужа.
Когда Люк вышел из леса – до появления репортеров и восхождения на орбиту славы, – я сделала все возможное, чтобы помочь ему вернуться в человеческий мир. Я позволяла ему спать по тридцать часов кряду, готовила любимые блюда, соскребала со спины въевшуюся в кожу грязь. Я думала, если притвориться, что жизнь вернулась в нормальное русло, Люк и сам поверит в это.
Поэтому я таскала его с собой по делам. Мы ездили забирать Кару из школы и в банк, где он ждал меня, пока я пользовалась банкоматом. Я брала его с собой на почту и на заправку.
Я замечала, что к Люку тянутся женщины. Даже когда он дремал в машине около химчистки, кто-то рассматривал его через окно. В школе, куда ходила Кара, незнакомые дамы в семейных автомобилях сигналили, пока он не начинал махать им рукой. Я смеялась над ним. «Ты неотразим, – говорила я. – Не забудь обо мне, когда обзаведешься гаремом».
Тогда я еще не знала, что стала пророком. Я думала: да кто из всех этих любезничающих дам станет мириться с тем, что я наблюдаю за закрытыми дверями? Без тошноты он мог есть только простые злаки, манку и овсянку, выключал термостат на ночь, и мы все просыпались, замерзнув до дрожи, а один раз я видела, как он метил периметр заднего двора.
Однажды мы пошли в магазин за продуктами. В овощном отделе к Люку подошла женщина с двумя дынями и спросила, какая, на его взгляд, поспелее. Я смотрела, как он улыбается и наклоняется к дыням, а его длинные волосы падают вперед, закрывая завесой лицо. Когда он взял дыню из правой руки женщины, та чуть не упала в обморок.
