Мы ждали несколько дней – не двигаясь, потому что могли потревожить снег и насторожить добычу. Даже устроившись между волками, я мерз, поэтому отвлекался от холода, позволив мыслям бродить, где им вздумается. Мои волки умели маскироваться. Они определяли направление ветра и знали, как спрятать свой запах. Но как же олень, он ведь тоже повинуется инстинктам? Знает ли он, исходя из многолетнего опыта предков, что если волки выстроились в таком порядке и преследуют добычу под таким углом, на такой скорости, то впереди ждет засада, а не долгая погоня? Поймет ли по мимолетному порыву ветра, что впереди подстерегает опасность?
Альфа-самка неожиданно набрала полный рот снега, и я потерял ход мыслей. Молодой самец немедленно последовал ее примеру, зарылся мордой в снег и принялся жевать. Самка дотянулась до ветки, где висела похожая на рождественское украшение сосулька, и отломила ее зубами. Она сосала кусок льда, как леденец на палочке.
«Что они делают?» – поражался я. Я не видел ничего подобного за те три дня, что мы ждали в этой роще. Возможно, волкам понадобилось размяться, потому что мы долго сидим на одном месте. Или они захотели пить.
Но никогда раньше волки не демонстрировали суетливости, а поскольку я не страдал от жажды, то вряд ли она донимала их.
Я начал строить теории, где глубокий снег каким-то образом способствует обезвоживанию, но тут альфа-самка беззвучно клацнула на меня зубами, наморщила нос и снова уткнулась в снег. Намек я понял. Я зачерпнул пригоршню снега и принялся уплетать за обе щеки.
И меня осенило: единственное, что могла увидеть добыча, когда ее гнали к нашему укрытию, единственное, что могло нас выдать, – висящий в воздухе пар от дыхания. Охлаждая язык снегом и льдом, мы скрывали это облачко.
Мгновение спустя в рощу с треском ломающихся веток вбежал олень.
Каким-то образом альфа знала, что засада сработает. Но с другой стороны, в этом и заключается работа вожака: собрать семью вместе, чтобы в самую критическую минуту все ее члены делали то, что им говорят.
<p>Кара</p>По возвращении домой я ожидаю разгрома не хуже третьей мировой, и ожидания меня не разочаровывают. Мать подбегает к машине Мэрайи и стаскивает меня с пассажирского сиденья, не сразу вспомнив о больном плече. Я дергаюсь, когда она хватает меня за руку, и вижу, как Мэрайя беззвучно шепчет: «Удачи!» – мгновенно трогаясь с места.
– Ты под домашним арестом до… до девяноста лет! Ради бога, Кара, где тебя носило?
Я не могу рассказать ей. Поэтому не поднимаю взгляда, уставившись в землю.
– Прости, – жалобно говорю я. – После того как Эдвард… после того… Я не могла там оставаться. Я больше не могла этого выносить и сбежала. За мной приехала Мэрайя.
У матери внутри щелкает невидимый выключатель, и она хватает меня в объятия настолько крепкие, что становится трудно дышать.
– Ох, солнышко! Я так волновалась… Когда я поднялась в палату, тебя уже и след простыл. Охрана везде искала. Я не знала, что делать – оставаться в больнице или ехать домой…
