– Вчера мне позвонила сестра. Она очень расстроена из-за происшествия на работе. – Бойл сжимает и разжимает руку на руле. – Оказывается, она следила за аппаратом искусственного дыхания одного пациента, а его сын совсем обезумел. – Он смотрит на меня. – Это ее твой брат оттолкнул с дороги.
Я ожидала увидеть обшитый роскошными деревянными панелями зал суда с возвышением, где восседает судья в белом парике. Но я очень удивляюсь, обнаружив, что большое жюри представляет собой мини-собрание совершенно обычных людей в джинсах и свитерах, сидящих за столом в комнате без окон.
Я тут же пытаюсь прикрыть чрезмерно парадное платье свитером.
На столе стоит магнитофон, отчего я нервничаю еще больше, но не отрываю взгляда от лица Дэнни Бойла, как он велел.
– Это Кара Уоррен, – объявляет он группе людей. – Кто-нибудь из вас знает свидетеля?
Люди за столом качают головой. Женщина со светлыми волосами до подбородка, подстриженными «под пажа», напоминает одну учительницу в школе. Она встает и протягивает мне Библию.
– Поднимите правую руку… – начинает она и сознает, что моя правая рука в гипсе.
Среди сидящих за столом пробегает неловкий смех.
– Поднимите левую руку и повторяйте за мной…
Эта часть точь-в-точь как я видела по телевизору: я клянусь говорить правду, только правду и ничего, кроме правды, да поможет мне Бог.
– Кара, – говорит Бойл, – назови свое имя и адрес.
– Кара Уоррен. Статлер-Хилл, дом сорок шесть, Бересфорд, штат Нью-Гэмпшир, – отвечаю я.
– С кем ты живешь?
– С отцом. Кроме последней недели.
Окружной прокурор жестом указывает на меня:
– Мы видим, что у тебя рука в гипсе. Что произошло?
– Неделю назад мы с отцом попали в серьезную автомобильную аварию. Я сломала лопатку. Мой отец с тех пор не приходил в сознание.
– Он в коме?
– Врачи называют это вегетативным состоянием.
– У тебя есть другие родственники?
– Есть мать, она замужем во второй раз. И еще брат, которого я не видела шесть лет. Он живет в Таиланде, но, когда отец попал в аварию, мать позвонила ему, и брат приехал сюда.
– Какие у тебя отношения с братом? – спрашивает Бойл.
– Никаких, – решительно отвечаю я. – Он ушел из дома и после этого не захотел ни с кем из нас общаться.
– Как долго твой отец находится в больнице?
– Восемь дней.
– Что говорят врачи по поводу его состояния, какой прогноз?
– Еще слишком рано что-либо говорить.
А разве не так?
– Вы с братом обсуждали состояние отца?
Внезапно я чувствую себя совершенно опустошенной.
– Да, – говорю я, и поневоле к глазам подступают слезы. – Брат хочет, чтобы все поскорее закончилось. Он не верит, что отец может выздороветь. Но я хочу, чтобы папа прожил достаточно долго и доказал брату, что тот ошибается.
– Твой отец связывался с твоим братом в течение тех шести лет, что тот провел в Таиланде?
– Нет, – отвечаю я.
– Он когда-нибудь говорил о твоем брате?
– Нет. Они сильно поссорились, поэтому брат и уехал.
– Кара, ты поддерживала связь с братом? – спрашивает Бойл.
– Нет.
Я смотрю на одну присяжную. Она качает головой. Не знаю, ее смущает уход Эдварда или то, что я не пыталась его найти?
– Итак, – говорит окружной прокурор, – вчера ты рассказала мне неприятную историю.
– Да.
– Не могла бы ты повторить для леди и джентльменов из большого жюри, что произошло?
Мы с Дэнни репетировали рассказ в машине. Если быть точной, шестнадцать раз.
– Брат принял решение прекратить поддержание жизни нашего отца, не спрашивая моего мнения. Я узнала совершенно случайно и побежала в папину палату. – Будто наяву я снова слышу сигнал тревоги, прозвучавший, когда Эдвард выдернул вилку из розетки. – Там находились врачи, медсестры, больничный адвокат и другие люди, которых я не знала. Все они собрались вокруг кровати моего отца. Брат тоже был там. Я закричала, чтобы они остановились, не убивали папу. И все попятились. Все, кроме брата. Он наклонился, делая вид, что вздыхает, и выдернул вилку аппарата искусственного дыхания из розетки.
Я мешкаю, оглядывая сидящих за столом. Лица присяжных с таким же успехом могли быть нарисованы на воздушных шариках, настолько невыразительны и бесстрастны. Я вспоминаю, что сказал Бойл о трех критериях убийства по дороге сюда. Преднамеренность, желание убить и злой умысел. Совершенно очевидно, что брат все спланировал, иначе в палате не было бы столько врачей и медсестер. Не менее ясно и то, что он собирался убить отца. Только злой умысел остается камнем преткновения.
Я думаю о том, что поклялась говорить правду, только правду и ничего, кроме правды. С другой стороны, я не поднимала правую руку. Потому что не могла. Может статься, моя присяга равносильна той, когда скрещивают пальцы за спиной, преподнося маме безобидную ложь: я почистил зубы, я выгулял собаку и нет, это не я поставил пустой пакет из-под молока обратно в холодильник.
И вообще, ее нельзя считать ложью, если цель оправдывает средства. Если благодаря ей у отца появится шанс поправиться. Пока все узнают, что я приукрасила факты, отец выиграет еще несколько часов или даже дней, чтобы очнуться.
– Он выдернул вилку из розетки, – повторяю я, – и закричал: «Умри, сволочь!»
