Может быть, Виктор здесь? Ведь в прошлый раз он ждал нас. Я поискала второй вход, попыталась ломануться в него, постучала сначала тихо, затем чуть наглее.
Навстречу вышел несимпатичный громила, лысый как шар.
– Чо надо? – вопросил он, зевнув; видимо, бессовестно дрых. – Закрыто.
– Да? Ой, а я думала…
– Думать меньше надо.
Он попытался захлопнуть дверь перед моим носом, но я осторожно поинтересовалась:
– Подскажите, а хозяин на месте?
– Кто?
– Виктор, конечно же, – уверенно ответила я на случай, если это проверка. – Хотела с ним кое-что обсудить.
Охранник так на меня глянул, будто я была лающей собачонкой, которая по какой-то случайности выучила человеческую речь.
– Завтра будет, сегодня он в столице. Передать чо? Ты танцовщицей, что ль, пришла пробоваться? Так это не к нему, это к местному администратору. Только он позднее будет. Ближе к девяти заползай, он тебя посмотрит.
Громила оглядел меня еще раз, но, видимо, формы его не особо устроили, потому что вопрос отдавал скепсисом. Внешность я выбрала обычную, не запоминающуюся. Поэтому его реакция меня даже порадовала: значит, нормально замаскировалась.
– Я… приду попозже, хорошо.
– Угу, удачи, – согласился он, но больше никак не отреагировал.
Подозреваю, что низшая нечисть разной степени опрятности постоянно ошивалась возле Виктора – вопрос лишь в том, сколько и чего просители могли предложить бесу в обмен на его услуги. Кто-то и работать наверняка просился, не я первая, не я последняя. По крайней мере, это выглядело вполне логично, и реакция охранника это только подтверждала. Он не удивился тому, что какая-то баба пришла искать хозяина, а сразу предположил, что конкретно мне могло понадобиться.
До завтрашнего вечера нужно было себя чем-то занять. Я нашла ночлежку, самый дешевый вариант, обычный, человеческий, где останавливались мигранты. Зелье перестало действовать, и сейчас мне было рискованно попадаться на глаза нечисти.
Конечно, перспектива соседствовать с этими самыми мигрантами тоже не радовала, но в женской комнате на двадцать мест оказались только семь челночниц из других городов. Немолодые уже, но веселые, разговорчивые, они сразу дали понять, что никаких мужиков сюда не пустят – и сей факт меня успокоил.
Свою «метку» на запястье я накрепко замотала бинтами, опасаясь, что обычные люди тоже могут увидеть очередной мой обличительный знак. Будто мало одного ожога.
Я купила еду быстрого приготовления и хмуро ела ее, заварив водой из проржавевшего чайника, который раздобыла на стойке администрации. Суп отдавал тухлятиной, но жаловаться не приходилось.
Ночь прошла нервно, почти без сна. Я дергалась на каждый шорох, хотя женщины, делившие со мной комнату, были абсолютно нормальными.
– Прячешься от кого-то? – спросила одна из соседок поутру, когда я мрачно перебирала содержимое рюкзака, перепроверяя, что все на месте.
– С чего вы взяли? – Я нахмурилась.
Неужели выдаю себя?..
– Да я когда от своего муженька бежала, тоже в одних трусах из дома ушла, – улыбнулась она, оголяя золотые зубы. – Что, бил тебя или чего другое творил?
Взгляд ее коснулся тугой повязки на моей руке.
Я скуксилась.
Все-таки что-что, а сирых и убогих жалеют, но интерес к ним теряют. В моих же интересах прикидываться несчастной брошенкой.
– Не бил, он… просто выгнал меня, – сказала чистейшую правду.
Пусть и с некими допущениями, но ведь так все и случилось. Платон попросту выпнул меня прочь, как дворовую собаку, которую перед этим пригрел и пообещал не бросать. Как ничтожно мало стоит его слово, даже смешно.
– Скоты эти мужики, – покачала головой тетка. – Ничего, другого найдешь, какие твои годы. Я вон всю жизнь под мужа гнулась, капризы его выполняла, только в пятьдесят зажила нормально. Работать начала, мир посмотрела. Не грусти, будет у тебя все. Глаза у тебя красивые, значит, жить долго будешь и счастливо, – подмигнула мне соседка, и я понуро улыбнулась.
Ну да, глаза красивые. У Платона – тоже. Только вот красота его глаз оказалась холодной, льдистой, лишенной даже капли тепла.
Почему-то именно его взгляд не давал мне покоя. Я то и дело вспоминала, как Платон смотрел на меня в последний раз: когда пытался поцеловать без моей на то воли или когда снимал защитный барьер.
На сердце в эти секунды становилось неспокойно, но конкретной причины для тревоги не было – разве что глубокая обида и боль после расставания с тем, кому я доверилась.
В общем, день я провела в ночлежке, а вышла оттуда ближе к вечеру. Зелье выпила по пути, в одной из подворотен.
Последнее.
Другого шанса не будет.
У входа в клуб толпилась очередь разношерстной нечисти. Кого-то охранники без лишних слов выпроваживали вон, других ощупывали на предмет запрещенки, третьих пропускали. Я вошла беспрепятственно, даже рюкзак не пришлось открывать. Видимо, не выглядел он как-то подозрительно. А вот бинт попросили развязать.
«ВОРИШКА» обличительно высветилось на коже, вгоняя меня в стыд и липкий ужас.
Охранник только хмыкнул:
– Да тут каждый третий такой красотой щеголяет. Что, поймали на месте преступления?
– Угу.
