Она хотела спросить его и о другом: уверен ли он в решении оставить море ради семьи, не пожалеет ли вскоре, но не стала. Ничем не хотелось портить такое мгновение, пусть даже и собственными сомнениями. Об этом она думала, когда Симос принес венок из виол. Она знала, что виолы растут у моря, но не стала задавать ему вопросы. За нее поинтересовалась маленькая бабушка.
– Где ты нашел эти цветы?
– Там, где они растут.
– Виолы растут возле моря.
– Там я их и нашел.
– Вас повела Виолета?
– Да.
– Через Какоператос?
– Да.
– Ох, малыш. Ты видел статуи?
– Сталактиты? Да, видел.
– Они, верно, теперь стали очень большими.
– Ты их видела, бабушка?
– Много лет прошло с тех пор. Это все было до твоего рождения. Даже твоя мама еще была маленькой девчушкой.
– А что тогда случилось?
– Расскажу тебе как-нибудь потом.
– Ну давай, бабушка, сейчас расскажи.
– Это слишком больно, Симос.
Симос смотрел на бабушку, которая на самом деле была его прабабушкой, маленькую бабушку, что растила его все эти годы. Он ее слышит? Это она жалуется? Симос ничего не понял, но увидел, как она вся подобралась, словно съежилась и почернела. Пожалев, что надавил на нее, он попытался сменить тему:
– Я плавал в море, бабушка, – сказал он, надеясь, что сейчас она рассердится, накричит на него и перестанет смотреть мертвым взглядом.
– За одну смокву мы потеряли Теофано. Ты, мальчик мой, не знал ее. Мою дочь. Твою бабушку. Она упала со скалы вместе со своим мужем Василисом. И никто не знает почему – ведь они столько раз ходили по той дороге. Теофано понравился спелый плод инжира, Василис потянулся к ветке сорвать его и… упал. Вот как это было. Она кричала и звала его. Он не отвечал. Тогда она тоже прыгнула в пропасть. Их нашли только на следующий день.
– Ты никогда мне этого не говорила.
– Есть вещи, которые не рассказывают. Они не сгорают во времени. Ты хоронишь их поглубже в памяти, а потом учишься жить в тени, которую отбрасывает их мрак.
Симос никак не мог подобрать слов. Казалось, ни одно из них не было уместно.
– Тогда я часто уходила в Какоператос – чтобы никто не слышал мои крики и рыдания. Проводила там ночи напролет, не ела, не пила, маковой росинки во рту не было. Когда жажда одолевала меня и напоминала о себе, я слизывала влагу с камней. В один из дней мне привиделась моя прекрасная дочь: она танцевала и казалась очень счастливой. Я проснулась. Рассвет только занимался. Мне казалось, я правда вижу Теофано – как она бежит и прячется между сталактитами. Я тоже слышала истории древних – о влюбленных, что становятся слезами скал и заново рождаются, когда сталактиты касаются земли. И я ждала. Я ждала, но сталактиты растут медленно. А вот мы живем очень быстро. И мне целой жизни не хватило, чтобы смириться с уходом Тео.
– Но, бабушка, у тебя же есть моя мама.
– Да, как собственное дитя я ее вырастила, только что своим молоком не вскормила. А затем, когда появился ты… я мечтала о тебе, пока твоя мама носила тебя, и воображала тебя прекраснее всего в мире. Но когда ты родился и улыбнулся мне, я поняла: ты больше, гораздо больше всех моих ожиданий. Будь счастлив, мальчик мой.
– То есть ты не сердишься на меня?
– Сержусь?
– Ну, за то, что я пошел в Какоператос.
– От сумасбродной Виолеты вполне можно было этого ожидать – что она поведет вас в Какоператос, кто бы сомневался… Ребенком она часто там бродила. Ее целыми днями не видали в деревне. Все искала, бедняжка, свою мать. Я знала об этом, но никому не говорила.
Ирини улыбнулась своему правнуку, и он нежно ее обнял.
«Он очень вырос, – подумала Ирини. – А я только ссохлась с годами».
Услышав, что Симос вышел из комнаты, она дала волю слезам. Столько лет она училась скрывать горе. Маленькая бабушка подошла к лампадке и перекрестилась.
«Ты видела, Теофано, видела, доченька моя, как вырос наш Симос? Ты поняла, что это – твой внук, когда он приходил сегодня на тебя посмотреть?»
Маркос большими прыжками несся вверх по дороге к церкви. Он хотел увидеть отца Манолиса. Маркос еще не знал, что сказать; единственное, о чем он думал, – снять с себя бремя ответственности за подношения. Не дойдя до церковного двора, он учуял запах базилика.
Ко дню Воскресения каждая деревенская семья приносила к церкви по горшку базилика и оставляла у входа. Маркос невольно пробежался взглядом по горшкам и признал тот, что дала их семья: мать выбрала в этом году ярко-красный цвет. Вообще все деревенские женщины покрасили горшки в самые занятные цвета: розовый, аквамариновый, желтый, оранжевый, салатовый – словно у церкви расстелили пестрый ковер. «Хороший базилик должен так разрастись, чтобы даже сильнейший из мужчин не мог его обхватить», – говорили в деревне. До самого августа базилик вытеснял остальные растения во дворах. Каждая хозяйка сажала базилик с мыслями о том, кого любила; обычно посвящала его мужчине – брату, сыну или дальнему родственнику. Маркос фыркнул при мысли, что мать, сажая свой базилик, вспоминала о нем.
Он еще стоял возле горшков – и тут раздалось бормотание отца Манолиса:
