— Рюрикъ, Скандинавы, les Varengiens… А? Les varengiens… Какія имена! они служили у византійскихъ императоровъ… C’est la race! Взгляните на походку (и докторъ шелъ къ дверямъ, шелъ отъ нихъ опять къ намъ стойко и прямо, съ нсколько военнымъ оттнкомъ — это былъ Благовъ).
Потомъ, вдругъ разразившись на мгновеніе хохотомъ, топотомъ и крикомъ, онъ подошелъ ко мн тихо и сказалъ съ глубокимъ отвращеніемъ и почти съ жалостью:
— А monsieur Бреше? Онъ въ Азіи прежде здилъ какъ commis-voyageur… приказчикъ, шелковыхъ червей скупалъ. Червей! червей! — продолжалъ онъ съ негодующимъ укоромъ. — Онъ дипломатъ теперь… Червей… Отецъ Благова, вотъ взгляни сюда, густыя эполеты…
Онъ прибавилъ еще: — Татарскій князь крестился нсколько вковъ тому назадъ, онъ былъ добръ какъ ангелъ, и русскіе его называли «Сильно-благъ», а? Каково это? «Сильно-благъ!» Потомъ боярскій родъ Благовыхъ!
Долго размышлялъ Коэвино надъ прекраснымъ именемъ «Сильно-благъ». Мы ждали, что будетъ дальше. И вотъ постепенно, сразу почти незамтно, докторъ сталъ измняться; онъ какъ будто сдлался короче, сгорбился, пошелъ по комнат медвдемъ, лицо его поглупло, опухло, и онъ заговорилъ грубо:
— А вотъ отецъ Бреше…
И, схвативъ съ дивана подушку, докторъ началъ съ хохотомъ подпирать мн ею бокъ и притиснулъ меня къ стн, и радостно и все съ грубымъ лицомъ ревлъ на меня:
— А онъ вилами сно взваливаетъ!
Мы съ Бостанджи-Оглу до слезъ смялись, и докторъ казался тоже счастливъ. Онъ успокоился, слъ и сталъ опять хвалить русскихъ и Благова, говорилъ много, потомъ началъ проводить параллель между самимъ собою и Благовымъ:
— Оба артисты, оба поэты, оба люди хорошаго общества, оба люди съ энергіей и съ фантазіей.
Долго наслаждался докторъ, проводя эту параллель, которая ему очень льстила, и наконецъ, обратясь къ Бостанджи-Оглу, спросилъ его весело:
— Скажи мн, мой дорогой Бостанджи-Оглу, разв я не правъ? а? Разв я не правъ? Разв между мною и Благовымъ нтъ нкоего существеннаго, такъ сказать, сходства,
Бостанджи-Оглу молчалъ и улыбался не безъ смущенія.
— А? Разв нтъ? а? разв нтъ? Скажи, будь вчно живъ и здоровъ, мой милый.
— Какъ вамъ сказать? — отвтилъ не смлымъ голосомъ Бостанджи-Оглу. — Ну нтъ, я думаю, что вамъ далеко, слишкомъ далеко до господина Благова! Ничего и похожаго нтъ.
О! если бъ я могъ изобразить теб живо внезапное оцпенніе доктора… Его внезапное краснорчивое молчаніе!.. Только брови его заиграли и черные глаза стали мрачны какъ могила…
Бостанджи-Оглу, я видлъ, немного испугался…
Докторъ надлъ шляпу, надлъ перчатки, еще постоялъ и вдругъ стукнувъ объ полъ тростью воскликнулъ:
— Подлецъ! Побродяга! Дуракъ… Скотина!.. Скотина!
Киръ-Ставри отворилъ двери изъ сней и смотрлъ съ удивленіемъ…
Докторъ еще разъ повторилъ: «Босоногая тварь! Дуракъ!» — и, отстраняя кавасса издали мановеніемъ руки отъ двери, вышелъ изъ нея царемъ.
Мы остались въ недоумніи.
Киръ-Ставри спросилъ съ язвительностью:
— Опять въ него бсъ вселился?..
Бостанджи-Оглу былъ очень оскорбленъ и сказалъ мн и Ставри:
— Не самъ ли онъ подлый человкъ? За что онъ меня такъ оскорбилъ? Хочетъ, чтобъ я его вровень съ господиномъ Благовымъ ставилъ. Разв что такъ… а? Погоди ты, я тебя заставлю у себя просить прощенія… Консулъ у насъ справедливый. Разв онъ позволитъ всякому оскорблять его чиновниковъ въ канцеляріи, и тогда еще, когда они его честь и достоинство защищаютъ!.. Будетъ этому Коэвино анаемскому отъ Благова! Посмотри, Одиссей…
Въ это время консулы окончили свой визитъ и ушли, и Бакевъ спшно сошелъ къ намъ внизъ въ канцелярію и принесъ нсколько бумагъ. Онъ былъ гораздо веселе прежняго.
— Консулъ веллъ сейчасъ переписать вотъ это, — сказалъ онъ, показывая бумагу Бостанджи-Оглу. — Надо намъ поскорй успть… Не можетъ ли и Одиссей помочь?
Почеркъ у меня былъ твердый, крупный и красивый. Съ французскаго я списывать уже могъ почти безъ ошибокъ, если черновая рукопись была разборчива. Я всталъ и написалъ для примра одну строку.
Г. Бакевъ воскликнулъ:
— Да это превосходно! Вы лучше меня пишете… Садитесь… Вотъ вамъ все… Эти два циркуляра спишите…
Никогда я не видалъ Бакева такимъ оживленнымъ или взволнованнымъ; онъ подалъ намъ съ Бостанджи-Оглу черновыя; себ оставилъ самую большую бумагу и хотлъ было писать, но вдругъ остановился и сказалъ:
— Нтъ! подождите, надо вамъ прочесть, что monsieur Благовъ пишетъ этому Бреше… Слушайте!
И онъ прочелъ намъ громко:
