Благова Леси любилъ больше и уважалъ его, какъ человка стариннаго дворянскаго рода, но трепеталъ московскихъ интригъ и видлъ ихъ везд, подозрвалъ, искалъ ихъ всюду. Вдругъ выходилъ изъ своей апатіи и уединенія, шелъ къ Киркориди, шелъ къ Ашенбрехеру и безпокоился у нихъ: «Нтъ ли еще чего-нибудь? Откуда разбой въ горахъ? Не видлся ли Благовъ съ разбойниками въ самомъ дл?.. Что за ящикъ съ пистолетами ему прислали?.. (И ящикъ въ самомъ дл былъ, только не съ пистолетами, а съ такъ-называемыми pr^unes pistoles. Но на турецкой таможн испугались.) Не слыхать ли чего о русскихъ рубляхъ?.. Правда ли, что онъ въ лсномъ селеніи Вувуса, на самыхъ дальнихъ загорскихъ высотахъ, подарилъ пильщикамъ образъ Воздвиженія Честнаго Креста и сказалъ имъ: «Все у васъ хорошо тутъ на лсопильн вашей, только образа нтъ и лампады въ углу. Это дурно. Надо, чтобъ у васъ было, какъ у насъ въ Россіи…» Правда ли это? Это чистый панславизмъ!» шепталъ Леси то австрійцу, то греку. И они соглашались и вздыхали и говорили: «Что длать?» И писали вс объ этомъ образ и писали…
Кром того и лично Леси былъ не совсмъ доволенъ Благовымъ; до него дошло, что Благовъ рисовалъ на него очень удачные карикатуры, напримръ такого рода: «Охота», «Лсъ». Стоитъ Леси съ ружьемъ и смотритъ наверхъ озабоченно. На козырекъ его форменной фуражки сла птичка, и онъ спрашиваетъ ее: «Скажите мн, маленькая птичка, вы сли на фуражку мою офиціально или офиціозно? Я буду дйствовать сообразно съ этимъ!»
Что касается до Благова, то онъ Леси любилъ, уважалъ сердечно и, если иногда смялся надъ нимъ за глаза, то разв дружески и шутливо; а господина Бреше терпть не могъ, и смялся зло и брезгливо надъ его дурными манерами; какъ политическаго агента Благовъ остерегался французскаго консула и ненавидлъ его особенно, какъ представителя французской демократіи, которая была въ его глазахъ въ гражданскомъ смысл олицетворенная плоскость и грязь.
Между этими тремя упрямыми, самолюбивыми и вліятельными коллегами, какъ ручей между камнями и колючими кустами, струился толстый Ашенбрехеръ, пріятно и уклончиво извиваясь и журча…
Въ мстную политику мшаться дятельно, а не только наблюдательно, онъ былъ бы очень радъ, но что ему было длать?.. Конечно, можно со временемъ привлечь и всю Албанію къ великой имперіи Габсбурговъ, имющей раскинуть мощь свою до самыхъ Вратъ Блаженства76!.. Но… теперь? Что длать въ Эпир, гд нтъ славянъ? Разв изрдка-изрдка спросить у грековъ — и то даже не офиціозно, а какъ-то такъ — спросить у нихъ: «Согласились ли бы вы быть когда-нибудь подданными австрійскаго императора?» Хорошо еще, если грекъ отвтитъ на это уклончиво: «Наши люди, г. консулъ, слишкомъ не образованы, чтобы не бояться католицизма». А иной скажетъ и пряме: «Нтъ, грекъ такъ свободолюбивъ и гордъ въ своей народности, что по охот и съ любовью онъ подниметъ тяжесть только одной великой короны, короны особаго византійскаго императора». Интернунцій не поддерживаетъ въ распряхъ съ турками и строго велитъ агентамъ справляться самимъ на мст достойно и умно. Интернунцій Прокешъ-Остенъ самъ постарлъ, совсмъ пожелтлъ и, кажется, думаетъ только о томъ, какъ бы ему спокойно наслаждаться въ Константинопол. Ходитъ по утрамъ на дачи къ молодымъ посланницамъ, читаетъ съ ними нмецкихъ поэтовъ; на балахъ старается всхъ дамъ, подъ предлогомъ старости своей, брать за обнаженныя руки выше локтя и вздыхаетъ, говоря: «Какъ печально имть молодое сердце въ престарломъ тл!»
Великую имперію Габсбурговъ разбили недавно въ прахъ эти наглые французы подъ Сольферино и Маджентой, и молодой императоръ вынужденъ былъ просить мира у внчаннаго кондотіери и обниматься съ нимъ… А мадамъ Ашенбрехеръ молода бдная и беременна уже шестымъ ребенкомъ… А жалованье меньше, чмъ у другихъ консуловъ… Подданныхъ почти нтъ въ Эпир, и легкаго, простительнаго оборота даже какого-нибудь не дождешься…
И вотъ ручей журчитъ и льется миротворствуя… Онъ со всми хорошъ. У Леси онъ негодуетъ на пильщиковъ Вувусы, на грязныя интриги панславизма; у Благова онъ до слезъ смется надъ птичкой и надъ вопросомъ: «Какъ вы сли, птичка?» и восклицаетъ: «О! какъ это остроумно! Какъ изящно! Сколько правды! О! нашъ добрый monsieur Леси!»
У Бреше онъ тоже ропщетъ на пильщиковъ Благова и смется надъ птичкой Леси, но сверхъ того онъ жалуется на пашу, на то, что онъ перестаетъ помнить, что такое консульскій корпусъ, котораго doyen monsieur Бреше (потому, что онъ давне всхъ въ этой стран); онъ говоритъ, что туркамъ нужны то шпоры, то узда, что они грека, имющаго честь быть австрійскимъ prot'eg'e, ввергли вчера въ тюрьму, не спросясь у предсдателя древней имперіи Габсбурговъ.
И господину Бреше пріятно, что чуть не вся Австрія у ногъ его и простираетъ къ нему руки; онъ детъ въ Порту, и шпоритъ стараго и добраго пашу, и подтягиваетъ и ворочаетъ жестоко узду въ надменныхъ, но безсильныхъ устахъ его Ибрагима!..
