Одиссей Полихроніадесъ полностью

Вообрази себ положеніе Леси! Вся нить его метеорологическихъ наблюденій была прервана; все разстроилось; онъ замолчалъ, выпрямился, заложилъ вдругъ пальцы за жилетъ и отвчалъ Благову значительно:

— Monsieur Благовъ, на этотъ вопросъ я могу отвтить вамъ только одно… Что я не знаю объ этомъ ничего.

Ашенбрехеръ опять струится между терновыми кустами… Онъ говоритъ о томъ, что въ Россіи зимой, слышно, очень пріятно, что лса въ ине и санки, дымящіяся печи и златоверхія колокольни придаютъ стран въ такіе дни какую-то волшебную поэзію, которой нтъ въ южныхъ странахъ…

— Да! — прибавляетъ онъ ласкательно, — всякая цивилизація иметъ свою оригинальную прелесть. Такъ и русская цивилизація.

Благовъ благодаритъ его за «цивилизацію» Россіи легкою улыбкой и продолжаетъ дразнить Леси:

— Мн понравился этотъ Нана-Саибъ… Вотъ это точно оригинальная цивилизація, предъ которой нашъ русскій иней ничто!

Леси молчитъ и смотритъ на часы, не довольно ли этихъ bons offices?

Ашенбрехеръ опять о снгахъ и объ одномъ итальянц, который замерзъ въ Россіи, и опять спрашиваетъ:

— Скажите, mon cher monsieur Blagow, во сколько часовъ вы совершили свое знаменитое путешествіе отъ Арты до Янины?

Бакевъ въ волненіи, ему хочется, чтобы разговоръ скоре сталъ откровенне… Чтобы заговорилъ хоть кто-нибудь о немъ и о Бреше…

Онъ вдругъ врывается некстати въ бесду.

— Monsieur Благовъ ужасно спшилъ; онъ халъ такою ужасною ночью всего семь часовъ, и я, конечно, не знаю, какъ выразить ему мою признательность…

Никто ему не отвчаетъ, а Благовъ говоритъ только Ашенбрехеру очень веселымъ тономъ:

— Я люблю иногда, сознаюсь въ этой слабости, разныя трудности и сильныя ощущенія.

Киркориди, пока т говорятъ, въ сторонк жметъ крпко руку Бакеву и шепчетъ ему очень глухо, очень глухо:

— Какъ вы себя чувствуете? Здоровы ли вы?

— Вы знаете, — тихо и мрачно отвчаетъ Бакевъ.

— Такъ! такъ! что длать!.. — еще глуше шепчетъ ему по-гречески Киркориди подъ шумъ другихъ голосовъ; и прибавляетъ еще тише по-итальянски и со вздохомъ: «Prepotenza!»

На лиц его широкомъ, спокойномъ, огромномъ и невозмутимомъ Благовъ издали, несмотря на молчаніе его, читаетъ:

— Не сердитесь на меня, вы, русскіе, что и я съ ними пришелъ… Вы знаете: Булгарисъ, англійская партія… Іоническія острова… Еврей Пачифико… А я проигралъ вчера немного въ карты…

Такъ рассказывалъ гораздо посл обо всемъ этомъ самъ Благовъ при мн, и этотъ разсказъ его былъ восхитителенъ! Онъ шутя уврялъ, будто бы ему даже казалось, что Киркориди подмигивалъ ему глазомъ въ сторону Іоническихъ острововъ, гд тогда еще царили т самые красные мундиры, изъ которыхъ выкроилъ себ куртку нашъ садовникъ Христо, столь свдущій въ политик.

Такъ кончилось ничмъ это совщаніе; Корбетъ де-Леси ушелъ, негодуя слегка за Нана-Саиба и еще больше за оригинальную его цивилизацію, за нимъ ушли и остальные.

Время завтрака давно уже прошло. Консулъ былъ вроятно сытъ еще съ утренняго чая; а мы съ Бостанджи-Оглу все сидли въ канцеляріи, въ ожиданіи, и нсколько разъ то пили турецкій кофе, чтобы заглушить на минуту голодъ, то ли понемногу одинъ хлбъ, чтобы не испортить совсмъ себ аппетита къ обду, на который я непремнно надялся быть приглашенъ.

Скоро пришелъ къ намъ Коэвино. Онъ, не снимая шляпы и почти не кланяясь, спросилъ у насъ:

— Принимаетъ ли теперь господинъ Благовъ?

Ему сказали, что наверху консульское совщаніе по дламъ, но Бостанджи-Оглу прибавилъ, что г. Благовъ приказалъ задержать его на обдъ непремнно, если онъ придетъ:

— Онъ очень желаетъ скоре васъ видть, — сказалъ ему Бостанджи.

Докторъ слъ у мангала, снялъ шляпу и перчатки и нсколько времени сидлъ молча, крайне печальный и задумчивый. Только брови его дергались надъ унылыми, потухшими очами. Но вдругъ онъ оживился, всталъ и воскликнулъ:

— Ха-ха! ха-ха! консула! Tr`es bien! Tr`es bien! Теперь наверху совщаніе. Благовъ не уступитъ и не должно… Могу сказать, что у него есть тактъ.

Бостанджи-Оглу, который при всемъ ничтожеств своемъ любилъ не хуже другихъ подстрекать доктора на разныя его выходки, замтилъ:

— Бреше ужасно невжливъ и ему оскорбить человка не значитъ ничего.

Докторъ продолжалъ, одушевляясь все боле и боле.

— Французскій умъ! Французская вжливость! Гд она? Я ихъ не вижу въ Бреше… Бреше! Французское невжество, французская грубость… Какое сравненіе съ моимъ Благовымъ (и лицо доктора сдлалось внезапно мило и пріятно, глаза его стали сладки и томны). Благовъ, это истинная цивилизація, это порода. C’est la race… la race (онъ опять ожесточился и наступалъ грозно на насъ, чтобы показать силу аристократіи и породы). Мать — княгиня, владтельной скандинавской крови. А? могу сказать — Рюрикъ!.. А? Не такъ ли? Рюрикъ… Было три князя: Рюрикъ, Синеусъ и Труворъ… Ха, ха, ха, ха! Я все это изслдовалъ… Я знаю больше твоихъ учителей, Одиссей мой милый, а? Скажи? больше? а, скажи, больше?

— Больше, докторъ, гораздо больше.