Одиссей Полихроніадесъ полностью

Я разсказалъ ему, какъ Коэвино хвалилъ его и отца его, и бранилъ Бреше и отца Бреше, какъ онъ потомъ долго настаивалъ, чтобы Бостанджи-Оглу согласился съ нимъ, будто бы у него, доктора, очень много сходства въ характер и во всемъ съ г. консуломъ… За это и произошла ссора, потому что Бостанджи-Оглу отвчалъ: «Далеко вамъ до г. Благова!»

Разсказывай, я руководился одною мыслью — сказать правду (я все заботился прежде всего о себ, чтобы всячески угодить г. Благову); но мн было вмст съ тмъ и жалко доктора; я ожидалъ, что г. Благовъ сейчасъ же начнетъ утшать своего огорченнаго писца и пообщаетъ ему принудить доктора извиниться… Такъ, мн казалось, требовали и справедливость, и даже собственное самолюбіе консула; ибо нельзя же человку, хотя бы и доброму и, можетъ быть, умному, но надъ которымъ вс смются, позволить безнаказанно сравнивать себя, стараго безумца и малодушнаго хвастуна, съ кмъ же?.. съ представителемъ Россіи, блестящимъ консуломъ, котораго вс чтутъ и даже боятся!.. Я все еще не могъ ршить, что такое этотъ Коэвино, нарушавшій такъ безсовстно вс наши мстныя, столь опредленныя, столь древнія и столь ясныя правила житейской мудрости, общественныхъ приличій и даже нердко и нравственности (напримръ въ открытой близости къ Гайдуш или въ дл съ женой почтеннаго Арванитаки).

Каково же было мое удивленіе, когда я увидалъ, что г. Благовъ не придалъ всему этому длу ни малйшаго значенія и, смясь отъ всего сердца моему разсказу, воскликнулъ:

— Бдный Коэвино! бдный! Какъ жаль мн, что это случилось…

Я смотрлъ въ недоумніи на всхъ, и вс мои понятія о справедливости и о правахъ консульскаго самолюбія пошатнулись и пришли въ какое-то смятеніе.

— А дальше что? — спросилъ г. Благовъ у Бостанджи.

И Бостанджи-Оглу самъ казался еще больше меня удивленъ… Не думалъ ли и онъ, что консулъ скажетъ: «послать за Коэвино!» Или какъ мн про сеиса и софту: «Мы отыщемъ и накажемъ его!»

— Дальше что? — переспросилъ Бостанджи-Оглу, робко понижая голосъ. — Дальше, онъ ушелъ.

Г. Благовъ молча кушалъ; и мы вс молчали. Бостанджи-Оглу, не дождавшись ничего отъ консула, до того, наконецъ, вышелъ изъ себя, что возобновилъ разговоръ почти съ крикомъ изступленія:

— Господинъ Благовъ, что жъ мн длать? Этотъ человкъ глубоко оскорбилъ меня! Я не лодочникъ, не слуга простой… Я не могу посл этого служить боле при консульств…

— Не служи, — отвчалъ консулъ. И опять спокойно продолжалъ кушать.

Но раздраженіе Бостанджи-Оглу дошло до отчаянія, и онъ опять закричалъ дрожащимъ голосомъ, весь красный и поднимая руки высоко надъ головой:

— Киріе проксене! Я вашу честь защищалъ… Васъ! Ваше достоинство…

Тогда и лицо г. Благова немного побагровло; въ глазахъ его сверкнулъ тотъ стальной блескъ, который мн такъ памятенъ. Онъ отвчалъ писцу своему медленно, но выразительно:

— А кто, скажи мн, просилъ тебя защищать мою честь? Я теб поручалъ разв это? Докторъ, наконецъ, прекрасный человкъ. Вотъ если бы кто-нибудь меня къ теб приравнялъ — это было бы мн грустно. Если ты оскорбился, вызови на дуэль господина Коэвино. А мн какое дло до того, что онъ тебя оскорбилъ? Впрочемъ, формальное прошеніе ты можешь подать, если хочешь. Мы начнемъ дло съ англійскимъ консульствомъ, подъ начальствомъ котораго докторъ состоитъ. Въ этомъ я теб препятствовать, къ несчастію, не имю права.

И потомъ, помолчавъ немного, консулъ прибавилъ еще съ недобрымъ выраженіемъ лица, но весело, какъ бы наслаждаясь терзаніями жертвы своей:

— Вмсто того, чтобы защищать меня тамъ, гд не надо, ты бы лучше, мой любезный другъ, исполнилъ мою старую просьбу, за обдомъ не чавкать. Это непріятно.

«Чавкать? чавкать?», спрашивалъ я себя въ безпокойств. Этого глагола я не зналъ по-русски. Но вслушавшись, что въ эту минуту Бостанджи-Оглу вдругъ пересталъ длать ртомъ «плакъ-плакъ!» при жеваніи, я немного испугался за себя; ибо иногда я длалъ это, по мстному обычаю, существующему у насъ въ самыхъ хорошихъ архонтскихъ домахъ. Такъ вкусне, слышне вкусъ; что длать, надо впередъ остерегаться и мн! Буду знать!

Обдъ нашъ приближался къ концу. Г. Благовъ, который очень повеселлъ посл того, какъ уничтожилъ обоихъ сослуживцевъ своихъ, обратился снова ко мн и сталъ шутить со мной.

— Знаешь, — сказалъ онъ, — мн твоя турецкая одежда очень нравится. Я тебя срисую въ ней непремнно. Я тебя срисую вмст съ Зельхою и Хаджи-Сулейманомъ. Это будетъ семья дервиша, сынъ и дочь… Хочешь?

— Какъ прикажете! — отвчалъ я, опять изумляясь и красня; мн показалось это очень обидно.

Г. Благовъ прибавилъ еще, оглядывая издали мой мхъ:

— Это рысь… Раскрой немного полу. Вотъ такъ. Славная шубка! Да! я забылъ. Ты можешь, если хочешь, перейти въ консульство жить, пока твой отецъ вернется. У тебя прекрасный почеркъ и если у тебя останется время отъ уроковъ, ты можешь помочь намъ переписывать отцовскую статистику. Я теб за это могу по окончаніи нсколько золотыхъ дать изъ казенныхъ суммъ. Впрочемъ, какъ знаешь, это твое дло.