Я видлъ коляску эту; она была хороша; видлъ коней вороныхъ, сильныхъ, какъ волы, быстрыхъ, стройныхъ и огненныхъ, какъ юные олени; они били копытами землю у
Два турецкихъ солдата верхомъ и нашъ киръ-Маноли тоже верхомъ ожидали консула.
Я видлъ, какъ г. Благовъ вышелъ еще разъ переодтый (меня восхищало, что онъ, какъ знаменитый царевичъ или какъ епископъ, безпрестанно мняетъ свои облаченія). Онъ былъ уже не въ бархатной жакетк, въ которой онъ принималъ архонтовъ. Онъ былъ теперь въ очень длинномъ черномъ сюртук съ шелковыми отворотами (я никогда этого не видывалъ), и въ петлиц у него былъ нжный орденскій бантикъ, голубой съ красными крылышками, точно бабочка летла, летла и впилась въ него какъ въ душистый цвтокъ весны… и въ высокомъ цилиндр онъ былъ на этотъ разъ; а перчатки его, опять совсмъ новыя, были такого свтло-лиловаго цвта, какъ море иногда бываетъ зимой, при тихой погод и при кроткомъ захожденіи солнца. Самъ же онъ, высокій, прямой и тонкій, казался мн въ этомъ длинномъ сюртук похожимъ какъ бы на очень красивую бутылочку, наполненную водою померанцевою или розовою, которыми у насъ иногда прыщутъ на людей, привтствуя ихъ.
Слъ онъ въ колесницу; черные быки-олени кинулись вдругъ съ мста и помчали его къ воротамъ по широкому двору… Ставри въ золот вспорхпулъ на козлы какъ юноша; Маноли съ конными турками помчался вскачь во слдъ по вод, по трав, по камнямъ, по грязи, по снгу…
Умиленный, я воскликнулъ въ окошко: «Zito Россія!» и потомъ смиренно возвратился въ мою милую опочивальню.
Тамъ, сидя, я колебался, что мн прежде начать: письмо къ матери, по совту отца Арсенія, или по внушенію души моей героическіе стихи на побдоносное возвращеніе Александра Благова?
Сперва я, внявъ призыву музъ, попытался начать стихи; но внутренній хоръ моихъ разнообразныхъ ощущеній, торжественныхъ и веселыхъ, православныхъ и демоническихъ, серьезныхъ и дтскихъ, лживыхъ и праведныхъ, не выходилъ на бумагу свободно, стройно и красиво… Я напрасно тщился на зеленомъ сукн моего новаго стола. Я оказался еще недостойнымъ такого философскаго, дипломатическаго или піитическаго стола, съ зеленымъ сукномъ хорошей доброты. Я былъ самъ для такого стола еще слишкомъ зеленъ.
«Шумитъ Борей!..» «Свищетъ Борей, свищетъ!..» «Борей свиститъ и льдомъ…» «И старики…» «И старцы…» «И вотъ отъ сверной державы…» «И вотъ его привтствуя танцуетъ…» «Благоуханьями полна, стройна какъ пальма молодая…» Я почувствовалъ, наконецъ, что у меня, какъ во вчерашнемъ сновидніи, одно лицо незримо и внезапно превращается въ другое, и отроковица-плясунья «la petite drogue», моя «горькая травка душистая»… вмсто Благова, слетала неожиданно ко мн на ледяныхъ крыльяхъ этого ужаснаго Борея! И даже боле (увы! увы!), я чувствовалъ, что стиль мене героическій, мене строгій пошелъ у меня лучше, что тутъ ебу помогаетъ сама всемогущая Афродита…
Я оставилъ поскоре эти стихи и началъ было письмо къ матери. Это подальше отъ искусительнаго, это добродтельне. И я началъ это письмо:
«Достопочитаемая и превозлюбленная матерь моя, прежде всего вопрошу васъ о драгоцннйшемъ здравіи вашемъ и о здравіи досточтимой и превозлюбленной воспитательницы и благодтельницы и бабки нашей, госпожи Евгеніи Стиловой. Я же, благодареніе Богу, здоровъ и, лобзая почтительно десницу вашу, досточтимая матерь моя, и десницу госпожи Евгеніи, желаю вскор видть васъ и радоваться вмст съ вами. Нын, по настоятельной просьб его сіятельства Императорскаго консула всхъ Россіянъ, господина Александроса Благова, я оставилъ отца Арсенія и перешелъ жить въ означенное консульство для совокупной переписки за весьма щедрую и даже, въ смиреніи моемъ скажу, несообразную съ нжнымъ возрастомъ моимъ и неразуміемъ плату изъ государственной казны; въ точности же опредлить еще не могу цны; но его сіятельство изволилъ сказать, что заплатитъ мн нсколько золотыхъ оттоманскихъ лиръ по окончаніи статистическихъ свдній набло».
Нтъ, это лучше удалось, чмъ стихи; даже и ложь о настоятельныхъ просьбахъ удалась очень хорошо… Она удалась такъ хорошо, что мн стало стыдно, и я письмо къ матери тоже отложилъ на время, желая обдумать зрле — лгать мн или не лгать.
Но я думалъ объ этомъ недолго, потому что пришли постители, Кольйо и маленькій Алеко. Кольйо слъ, спрашивалъ, доволенъ ли я комнатой, и разсказывалъ, смясь, что Бостанджи-Оглу и сегодня опять сердитъ на консула за то, что онъ не взялъ его съ собою къ паш. Бостанджи-Оглу совсмъ одлся тоже, кинулся къ Благову навстрчу и говоритъ: «И мн прикажете хать?» А консулъ ему: «Какъ бы бднаго Рауфъ-пашу не напугать. Онъ больной. Цлая куча народа. Сиди ужъ дома, я думаю, ты и такъ-то туркамъ ужасно надолъ!» Люди вс вышли смотрть на консула. Бдный Бостанджи! Мы этому вс такъ смялись. Даже жалко его.
