Потомъ я вижу, что мрачные глубокіе глаза моей невсты уже не ниже моихъ, а горятъ таинственнымъ огнемъ, прямо противъ моихъ, и губы ея, полныя, полныя, горячія, горячія, тоже касаются моихъ губъ… и она шепчетъ мн тихо: «Барашекъ мой милый… Очи главы моей, Одиссей, радость ты моя, птичка моя золотая… Не знаешь ты, что я такое, Одиссей? Я горькая ядовитая травка. Я демонъ маленькій… Я самый молодой и самый маленькій изъ малыхъ бсовъ твоихъ… И я выпью до дна, Одиссей, твою чистую, голубую, ровную, ровную душу, которая только сегодня полилась черезъ край…» И я отвчалъ ей: «Пей, моя царевна! Пей, сестра моя, мою голубую, ровную душу!»
Утромъ на слдующій день я, почти обезумвъ отъ радости и еще разъ поклонившись отцу Арсенію, перебрался съ пожитками моими въ консульство… Загорская мечта моя осуществилась… Я сдлалъ первый шагъ на крутомъ, но восхитительномъ пути почестей, роскоши и славы! «Быть можетъ вся будущность моя теперь…» — начиналъ думать я, вздыхая отъ блаженства, но благоразумно тотчасъ же самъ клалъ себ предлъ: «Остановись, молодой Одиссей, пути Провиднія неисповдимы и свтъ видлъ великихъ мужей низвергнутыхъ въ прахъ неумолимою судьбой!» Я даже приводилъ себ на память знаменитый миъ Сизифа, никогда не перестающаго катить тяжелый камень въ гору — и катилъ его напрасно… (О немъ же на-дняхъ только что прочелъ я въ книг.) Мн приходила также на умъ осторожность отца моего, его правило турецкой мудрости: «
Не знаю, какъ и когда случилась эта перемна… такъ скоро! Въ одинъ день… Сонъ ли этотъ вчерашній такъ сблизилъ меня съ нею?
Небольшая комнатка, которую приказалъ для меня приготовить г. Благовъ, мн показалась прекрасною. Въ ней было только одно окно, но оно было велико и красиво и видъ изъ него былъ очарователенъ!.. Диванъ былъ въ этой комнат всего одинъ и не очень большой, но обитъ онъ былъ пестрымъ ситцемъ, съ такими крупными лиліями и астрами, что ихъ можно было долго и пріятно созерцать задумавшись, если наскучитъ глядть въ окно на городъ, сады и минареты, на тополи садовъ и на горы за городомъ. Можно было сдлать и больше того; можно было внезапно уединиться отъ всего міра и забыть даже объ Янин, обо всемъ Эпир и обо всей Турціи. Для этого достаточно было только спустить на окно расписную европейскую штору, которую уже, полюбивъ меня и угождая мн, повсилъ добрый Кольйо. На ней изображена каменная угрюмая башня въ густомъ лсу, въ лсу такомъ зеленомъ и веселомъ, какихъ, кажется, и не бываетъ въ самомъ дл… И къ этой башн, и по этому лсу прекрасному детъ одинъ воинъ европейскій на хорошемъ кон; на шлем его высокія перья и въ рук его большое копье…
Спущу я — и радуюсь; подниму — и любуюсь.
И мангалъ пылаетъ жаромъ около меня, и столъ для смиренныхъ занятій моихъ покрылъ Кольйо зеленымъ сукномъ, какъ для какого-нибудь мудреца, и образъ Божьей Матери загорскій мой,
И не знаю я, стоя у окна этого и сидя въ этой комнат, на что мн смотрть и на какую вещь прежде всего веселиться мн, окаянному… и за что мн все это! За что и за какія заслуги!
Снгъ таетъ въ саду Шерифъ-бея; ручьями бжитъ вода; травка везд опять зеленетъ. Солнце юга спшитъ жадно вступить снова въ свои, на нсколько дней попранныя, права.
У моего Алкивіада есть
Весь городъ съ утра уже опять былъ полонъ его именемъ! Къ своему кавалерійскому подвигу, къ набожности своей, столь утшительной нашему православному народу, къ ранней обдн въ мундир и крестахъ, къ независимости дйствій своихъ предъ лицомъ западныхъ агентовъ, къ искусному и твердому веденію дла съ ненавистнымъ Бреше, къ радостнымъ для насъ слухамъ о
