Одиссей Полихроніадесъ полностью

Народъ, отбитый солдатами, скоро успокоился, и отрядъ съ офицерами направился къ городу, охраняя палача и родныхъ убитаго… Я долго слѣдилъ издали за зелеными фередже́ этихъ двухъ женщинъ и думалъ: «Какой же демонъ крови и мщенія долженъ былъ обитать въ ихъ сердцахъ!.. И что́ же было бы съ нами, христіанами, если такимъ турчанкамъ и туркамъ дана была бы надъ нами полная воля!..»

Толпа начала разсѣиваться и расходиться по домамъ. Я искалъ глазами Аристида, котораго оттолкнулъ въ ту минуту, когда хотѣлъ отвратить взоры свои отъ ужасной сцены холоднаго убійства… Онъ скоро и самъ нагналъ меня и сказалъ опять съ улыбкой, какъ бы находя удовольствіе вселять во мнѣ ужасъ:

— Ти кріо прагма! (Какая непріятная вещь!) Ты не видалъ, а я видѣлъ, какъ онъ его, бѣднаго, повалилъ и перерѣзалъ горло ему какъ барану… Прежде хотѣлъ ему сзади голову отрубить, но не умѣлъ… Ударилъ разъ… Саидъ какъ закричитъ… Только кровь полилась… А потомъ бѣдняжка ужъ и не кричалъ, а все молча терпѣлъ, когда онъ его…

Я заткнулъ уши и просилъ его перестать. Впрочемъ онъ и самъ былъ очень блѣденъ, и только чрезвычайная сила духа его, отвага и желаніе подразнить меня и представить себя самого безжалостнымъ, только эти чувства внушали ему бодрость. Мы прошли нѣсколько времени молча, и наконецъ онъ сказалъ мнѣ:

У меня есть нѣсколько піастровъ… Зайдемъ въ кофейню, въ Лутцу, выпьемъ холодной воды и кофе… А то боюсь я, чтобъ тебя не стошнило или чтобъ ты въ обморокъ не упалъ… Ты очень блѣденъ, душенька!

Это онъ сказалъ безъ всякой насмѣшки, но съ тою лаской и любезностью, которая всегда такъ смягчала мнѣ сердце; она смягчила и теперь.

Мы скоро пришли въ предмѣстье Лутцу, спросили себѣ стулья, кофе и холодной воды и сѣли на лужку, лицомъ къ озеру и горамъ и спиной къ городу. Народу не было никого въ это время. Въ кофейнѣ только два человѣка играли въ шашки. Предмѣстья издали казались такъ мирны и тихи. Долина зеленѣла, зеленѣло то самое поле, на которомъ убили Саида; и на дальнихъ синихъ горахъ бѣлѣли широкія жилы снѣга, такъ неподвижно и спокойно блистая!..

Я созерцалъ, умиротворяя въ себѣ взволнованную душу… Курилъ и кофе пилъ вздыхая. Аристидъ, тоже не говоря ничего, запѣлъ прекрасную пѣсню, подъ которую пляшутъ на свадьбахъ въ дальней Эгинѣ:

Такъ пѣлъ Аристидъ долго, а я слушалъ его. И стало мнѣ легче, хотя и грустно.

Я попросилъ его снова спѣть пѣсню. Онъ опять запѣлъ, а я сталъ опять слушать.

Наконецъ мы встали. Аристидъ повеселѣлъ вовсе и говорилъ мнѣ смѣясь:

— Пойдемъ теперь къ Джемилю. Я буду ему разсказывать, и ты увидишь, какъ онъ будетъ бояться.

Но я сказалъ:

— Ни за что́ теперь къ туркамъ не пойду. Далеко пусть будутъ отъ меня теперь всѣ турчата молодые! Пусть Господь Богъ меня спасетъ отъ нихъ…