Съ этими словами кавассъ хотѣлъ проститься и уйти отъ меня, но я удержалъ его за руку и началъ такъ громко увѣщевать его, чтобъ онъ взялъ въ расчетъ общественное положеніе отца, безпорядки турецкой администраціи и мои собственныя усилія на поприщѣ науки для будущаго благоденствія нашей семьи, — увѣщевалъ его такъ шумно и многозначительно, что прохожіе не разъ оглядывались на насъ и самъ Ставри, понявъ, въ чемъ дѣло, порывался уйти. Много разъ останавливалъ я его почти насильно, увѣряя, что «хотя этотъ свѣтъ и суетный, однако трудиться необходимо» и что «несомнѣнно за грѣхи нашихъ праотцевь великое эллинское племя находится въ томъ жалкомъ положеніи, въ которомъ мы его видимъ теперь…»
— Богъ, все это Богъ! — восклицалъ я, указывая на небо.
— Оставь ты, дитя, теперь имя Божіе, — сказалъ мнѣ наконецъ старый кавассъ. — Поди отдохни. Ты выпилъ, я вижу…
Меня это замѣчаніе нисколько не смутило. Мы были уже у воротъ св. Марины; я опять на минуту удержалъ Ставри и отвѣчалъ ему:
— Это ты правъ, киръ-Ставри. Но, знаешь самъ, выпить съ друзьями не грѣхъ… И Псалмопѣвецъ сказалъ: «Вино веселитъ сердце человѣческое, и хлѣбъ сердце человѣческое укрѣпитъ…»
Ставри, наконецъ, вырвался у меня, а я взошелъ шумно на дворъ, напѣвая одну насмѣшливую пѣсенку про янинскую дѣвицу, которая когда-то съ раннихъ лѣтъ, «проклятая», постриглась въ монахини и хотѣла жить свято, «въ рясѣ и съ четками», у церкви св. Марины, а потомъ выходила навстрѣчу юношамъ и говорила: «Прекрасный юноша! приди въ мою келью, мы будемъ тамъ одни, и я лежу тамъ, завернувшись въ рясу, какъ свѣжій сыръ въ полотнѣ».
Никогда я не позволялъ себѣ пѣть громко на дворѣ у отца Арсенія и тѣмъ болѣе такія свободныя пѣсни. Я прошелъ прямо на кухню и не замѣтилъ, что отецъ Арсеній слѣдитъ за мной изъ открытаго окна. Въ кухнѣ я началъ разсуждать громко и шутить со старою параманой.
Взялся помогать ей, все распѣвая громко «о молодой черницѣ», и началъ укорять ее въ томъ, что женщина она и хорошая, но не умѣетъ дѣлать такъ вкусно иныя кушанья, какъ дѣлаетъ моя мать…
Парамана смѣялась и уговаривала меня не кричать…
— Возьми лучше отнеси всѣ эти тарелки наверхъ, — сказала она.
Я взялъ пять-шесть тарелокъ въ обѣ руки и, стоя посреди кухни, запѣлъ героическую пѣсню:
Въ эту минуту въ кухню вошелъ отецъ Арсеній, посмотрѣлъ на меня съ минуту пристально, подошелъ и далъ мнѣ сильную пощечину, не говоря ни слова.
Я успѣлъ только воскликнуть «за что́!» и уронилъ всѣ тарелки, которыя и разбились въ дребезги.
Послѣ этого мнѣ сдѣлалось дурно, я упалъ на кровать и заснулъ крѣпкимъ сномъ до самой ночи.
Поздно проснулся я, больной, усталый, огорченный, хотѣлъ выйти на свѣжій воздухъ, но дверь моя была заперта снаружи на ключъ. Я понялъ, что отецъ Арсеній хочетъ наказать меня, покорился и, отворивъ окно, долго сидѣлъ у него, прохлаждая себѣ голову… Я не въ силахъ былъ ни разсуждать, ни плакать и только все шепталъ: «Маменька моя! маменька, что́ они со мной сдѣлали! Маменька моя милая, что́ они сдѣлали съ бѣдною моею головкой!»
На другой день отецъ Арсеній взялся уже и за увѣщаніе и долго говорилъ мнѣ:
— Шутовство, шутовство!.. Развратъ, развратъ!..
Я поклонился ему въ ноги, прося пастырскаго прощенія, и въ умиленій души моей, поколебавшись немного, разсказалъ ему и о Вьенѣ, и о побѣгѣ моемъ. Увидавъ мое раскаяніе, старикъ обрадовался и смягчился, началъ смѣяться и хвалить меня за то, что я ушелъ.
— А то бы я тебѣ шесть мѣсяцевъ св. тайнъ не далъ пріобщаться, — прибавилъ онъ.
Однако, хотя сердечно онъ мнѣ все тотчасъ же простилъ и пожалѣлъ меня, но, прибавивъ, что по писанію «тотъ отецъ сына не любитъ, который его не наказываетъ», велѣлъ мнѣ три мѣсяца по шести земныхъ поклоновъ утромъ и вечеромъ класть за увлеченія мои; съ захожденіемъ солнца приказалъ каждый вечеръ впередъ быть дома и отъ Аристида, разбойника и мерзавца, удаляться какъ можно болѣе.
— И отъ Джемиля, старче? — спросилъ я покорно.
— И отъ него тоже, — сказалъ отецъ Арсеній. — Что́ за дружба у христіанскаго юноши со врагомъ своей вѣры и націи! Они же и сквернъ всякихъ полны… И что́ ты выиграешь отъ этой дружбы?.. Когда бы еще какой сынъ паши или великаго бея онъ былъ. Интересъ бы былъ. А какой ты интересъ отъ Джемиля получишь?..
Я поклонился еще разъ священнику въ ноги, рѣшился повиноваться ему и цѣлую недѣлю избѣгалъ даже встрѣчи съ Аристидомъ внѣ школы и къ Джемилю не ходилъ. Я замѣтилъ, что послѣ этого и самые уроки, которые я выучивалъ и при прогулкахъ съ ними все-таки не дурно, гораздо больше стали меня занимать, когда все мое вниманіе устремилось на нихъ одни, и вслѣдъ за горькимъ раскаяніемъ на умиленную душу мою сошла нѣкая несказанно спокойная и сладкая благодать.
Я все вздыхалъ, но пріятно и утѣшительно, молился весело, учился прилежно и бодро и благословлялъ старика за его ко мнѣ строгость.
