Но могу ли я изобразить тебѣ вѣрно, какъ это все вдругъ мнѣ представилось… Все предстало вдругъ: и палачъ оборванный и встревоженный, и отецъ задумчивый, и эти женщины, которыя кричали и махали руками въ страшномъ изступленіи… Только и слышно было: «Проклятый! проклятый!.. Нѣтъ! нѣтъ!.. Нельзя… Крови хочу… крови!..» Такъ кричали эти двѣ фуріи; длинные тонкіе носы ихъ выставлялись черезъ покрывало, которое не мѣшало видѣть ни худобы ихъ, ни глазъ, сверкающихъ огнемъ изступленной злобы. «Крови! крови!» твердили онѣ себѣ. Тетка казалась еще изступленнѣе матери. Она начинала крикъ, а мать вторила ей.
Офицеръ сказалъ имъ: «Постойте! дайте сказать слово человѣку!» Изъ толпы впустили въ кругъ дядю убійцы. (Отецъ его заболѣлъ отъ горя, и братъ пришелъ на мѣсто казни, чтобъ еще разъ попытать счастья воспользоваться льготой выкупа денежнаго, которую разрѣшалъ убійцѣ законъ.)
Онъ былъ одѣтъ въ сюртукъ и феску, худощавъ и не старъ еще. Лицо его было желтое отъ ужаса и горя… И руки и ноги его дрожали… Войдя въ кругъ, онъ поспѣшно кинулся къ купцу, схватилъ полу его платья и воскликнулъ по-гречески:
— Эффенди! эффенди! Господинъ мой! Во имя Бога великаго… Согласитесь уступить… Ты отецъ и братъ мой тоже отецъ… Посмотри на него, онъ дитя… Двадцать тысячъ піастровъ!.. Двадцать тысячъ піастровъ, все, что́ у насъ есть… возьми!..
Мальчикъ также въ эту минуту бросился въ ноги купцу, и что́ онъ говорилъ, я разслышать за рыданіями его не могъ… Я слышалъ только, что онъ говорилъ: «нечаянно!»
Купецъ молчалъ; опустивъ голову на грудь и заложивъ руку за халатъ свой, онъ, казалось, былъ погруженъ въ глубокое раздумье.
— Возьми! возьми деньги! Возьми, Мехмедъ-ага! — кричала толпа.
И я закричалъ громко:
— Возьми, эффенди! возьми!
— Несчастное дитя! О! несчастный! — кричали другіе и женскіе голоса, и мужскіе.
Мехмедъ-ага обратился къ толпѣ и къ дядѣ убійцы и сказалъ, указывая на женщинъ:
— Я согласенъ; пусть онѣ согласятся…
Мальчикъ подползъ по землѣ къ матери убитаго и сказалъ, стараясь охватить ея ноги, такимъ ужаснымъ голосомъ, что кажется камень растаялъ бы, слушая его:
— Ханумъ! Ханумъ-эффендимъ… Боюсь я, боюсь… Мать моя, барашекъ ты мой… Слышишь… боюсь я, боюсь!
И онъ старался поцѣловать ея желтую туфлю, и руки ломалъ, и загнулъ голову назадъ, открывая глаза свои, полные слезъ…
Даже Аристидъ, который смотрѣлъ, положивъ подбородокъ на мое плечо, и держалъ меня, обнявъ за станъ, сказалъ:
— Ухъ! какая
А я стоялъ полумертвый отъ жалости и ужаса, но уйти до конца не хотѣлъ… не могъ бы даже; толпа безпрестанно напирала на насъ, и съ трудомъ и грознымъ крикомъ и ударами прикладовъ солдаты безпрестанно расширяли кругъ.
Поднялся общій шумъ и вопль; офицеры и солдаты кричали на народъ; мальчикъ рыдалъ и кричалъ; толпа начинала ревѣть въ негодованіи… Но громче всѣхъ раздавался голосъ неистовой тетки. Офицеръ схватилъ, наконецъ, за плечо цыгана и, встряхнувъ его, грозно сказалъ ему:
— Кончай!
Цыганъ схватилъ Саида. Я не стану изображать тебѣ ужасъ бѣднаго юноши. Я не могу передать тебѣ, съ какими изступленными мольбами онъ обращался, влачась по землѣ, то къ самому цыгану, то къ офицерамъ… Это свыше моего умѣнья… Но я желалъ бы, чтобы ты вообразилъ себѣ весь этотъ нестерпимый ужасъ, который былъ написанъ на его лицѣ, почти дѣтскомъ… И если ты и это вообразишь, то не знаю, вообразишь ли ты, что́ послѣдовало за этимъ…
Цыганъ не умѣлъ убивать людей; онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ руку съ ножомъ, и поднималъ ее изъ-за нѣсколькихъ золотыхъ на душу ни въ чемъ предъ нимъ неповинную…
Наконецъ одинъ изъ офицеровъ взялъ подъ руку Саида и, приподнимая его, сказалъ ему ласково:
— Дитя мое! Покорись твоей несчастной участи… Такъ Богъ желаетъ… Что́ ты сдѣлаешь противъ Бога…
Саидъ только воскликнулъ:
— Аллахъ! Аллахъ! — и, глубоко вздохнувъ, сталъ на колѣни предъ цыганомъ и протянулъ ему шею…
Что́ съ нимъ дѣлалъ цыганъ — я не видѣлъ… Я закрылся весь въ слезахъ и бросился въ толпу, чтобы не видать болѣе… Я слышалъ только пронзительный визгъ. Я слышалъ опять ревъ толпы и громкую команду офицеровъ… и опять новый визгъ.
Еще нѣсколько минутъ — и не стало бѣднаго Саида…
Въ народѣ продолжали раздаваться проклятія и вопли негодованія… Вдругъ кто-то закричалъ:
— Бей палача! Рви на куски цыгана! Бей его! Анаѳема старухамъ!.. Бейте этихъ вѣдьмъ!..
Я оглянулся и увидалъ, что солдаты съ остервенѣніемъ отбивались прикладами отъ толпы и офицеры подставляли сабли инымъ, которые слишкомъ бросались впередъ… У одного деревенскаго паликара изъ Чамурьи (я его зналъ; его звали Яни) шла кровь изъ руки… Его слегка ранили чѣмъ-то, вѣрно оттого, что онъ радъ былъ случаю наложить эту руку на цыгана-мусульманина и на двухъ старыхъ турчанокъ… На носилкахъ, покрытыхъ чѣмъ-то бѣлымъ и кровавымъ, уносили трупъ Саида, и около носилокъ шелъ его дядя… Я взглянулъ на него и увидалъ предъ собою такое спокойное и печальное лицо, что спокойствіе это мнѣ показалось кажется еще страшнѣе и жальче криковъ несчастнаго Саида…
