Аристидъ и Джемиль, соскучившись безъ меня, пришли ко мнѣ сами, но едва только они ступили на дворъ св. Марины, какъ отецъ Арсеній вышелъ съ палкой и началъ бить ею крѣпко Аристида. Аристидъ, какъ ни былъ дерзокъ и силенъ, но не осмѣлился поднять руку на стараго іерея и бороться съ нимъ, а только приговаривая: «Что́ ты, старче! Что́ ты съ ума сошелъ!..» уклонялся отъ его ударовъ и бѣжалъ со двора.
Онъ, впрочемъ, не казался ни разсерженнымъ, ни испуганнымъ и, убѣгая со двора, даже громко смѣялся, а за калиткой закричалъ: «
Я сначала смѣялся надъ бѣгствомъ моихъ пріятелей и надъ тріумфомъ отца Арсенія, который возвратился ко мнѣ сіяющій отъ радости и твердилъ со смѣхомъ: «Вотъ я какъ! Вотъ я ихъ какъ!..».
Но потомъ, подумавъ, я сталъ очень опасаться, чтобъ Аристидъ и Джемиль гдѣ-нибудь меня не побили или, по крайней мѣрѣ, словами бы не оскорбили на базарѣ или гдѣ-нибудь еще при людяхъ не вздумали бы и мнѣ кричать: «юхга́! юхга́!»
Однако ни увѣщанія и угрозы отца Арсенія, ни изгнаніе Аристида и Джемиля со двора св. Марины, ни даже собственное мое столь искреннее покаяніе не могли бы, вѣроятно, подѣйствовать на меня такъ, какъ подѣйствовало одно ужасное зрѣлище… Оно надолго отвратило меня отъ сообщества Аристида и Джемиля. Особенно отъ молодыхъ турчатъ я поклялся съ тѣхъ поръ удаляться и долго бѣгалъ отъ нихъ, какъ отъ страшной проказы.
Это было въ одинъ праздничный день. Я только что вышелъ послѣ литургіи съ нашего церковнаго двора и сталъ смотрѣть туда и сюда, раздумывая, куда бы лучше пойти и, по правдѣ сказать, очень желалъ встрѣтить какъ-нибудь нечаянно Аристида… Какъ вдругъ я увидалъ, что по ближней улицѣ кучками-кучками спѣшитъ куда-то народъ…
Наши греки и куцо-влахи, албанцы, евреи и турки, турчанки въ зеленыхъ одеждахъ своихъ, дѣти и даже иные взрослые бѣжали и прыгали по камнямъ, стараясь обогнать другихъ. Въ толпѣ стоялъ гулъ отъ голосовъ.
Я самъ побѣжалъ туда, и не успѣлъ перейти нашу улицу, какъ почувствовалъ, что меня кто-то нагналъ и тронулъ сзади рукой. Я оглянулся и увидалъ Аристида…
Я очень обрадовался ему, и онъ, сверкая глазами, воскликнулъ:
— Идемъ, идемъ скорѣе, человѣка убивать будутъ. Турка будутъ рѣзать…
— Какъ рѣзать? Что́ такое?
Аристидъ разсказалъ мнѣ поспѣшно, что это дѣло не очень новое и началось еще до моего пріѣзда изъ Загоръ. Два молодыхъ турка, почти такіе же юноши, какъ мы съ нимъ, мѣсяцевъ пять тому назадъ поспорили и побранились между собой. Одинъ изъ нихъ ударилъ другого въ лицо; обиженный хотѣлъ постращать его карманнымъ ножомъ, но тотъ сдѣлалъ неосторожное движеніе, и ножъ вошелъ ему весь въ животъ. Судили ихъ по шаріату, и родные убитаго выкупа не взяли, а потребовали по старому закону «кровь за кровь». Аристидъ говорилъ еще, что отецъ убитаго — лавочникъ, который на базарѣ продаетъ чернильницы, подсвѣчники и другія подобнаго рода вещи; отецъ же убійцы — писецъ хорошій. Онъ уже все узналъ и развѣдалъ. Онъ даже зналъ, что убійцу зовутъ Саидъ, а убитаго звали Мустафа.
Мы скоро добѣжали до конца города и увидали, что на полѣ за предмѣстьемъ Канлы-Чешме́ столпилось уже множество народа. Другіе догоняли насъ.
Съ Аристидомъ пробиться впередъ было недолго. Мы пробились, и я увидалъ… Ахъ! нѣтъ, никогда въ жизни я не забуду этого.
Кругомъ палача и его жертвы стоялъ отрядъ солдатъ; ружья ихъ были заряжены, и они безпрестанно отстраняли толпу прикладами; два офицера съ обнаженными саблями стояли молча и угрюмо и только изрѣдка взглядывали сурово туда и сюда.
Виновный Саидъ стоялъ посрединѣ и горько плакалъ. Ему было не болѣе восемнадцати лѣтъ… На немъ были опрятныя новыя шальвары, и его пестрая ваточная курточка на шеѣ и плечахъ была открыта и отвернута.
Палачомъ взялся быть за небольшую плату одинъ оборванный цыганъ-водовозъ, который на ослѣ развозилъ по домамъ ключевую воду. Онъ былъ очень грязенъ, черенъ и оборванъ. На лицѣ его было написано безпокойство и печаль (онъ въ первый разъ въ жизни поднималъ ножъ на человѣка); за старымъ поясомъ его былъ заткнутъ большой и дорогой ятаганъ, который онъ досталъ гдѣ-то, говорятъ, нарочно по этому случаю, и еще другой ножъ поменьше.
Въ кругу же, около офицеровъ, стояли и родные убитаго: отецъ, пожилой турокъ-лавочникъ, въ полосатомъ халатѣ и фескѣ, полный, румяный и сѣдой, и двѣ турчанки, — одна была жена его, а другая сестра — тетка убитому юношѣ.
Отецъ былъ спокоенъ и печаленъ; обѣ женщины кричали…
