Одиссей Полихроніадесъ полностью

Маноли съ такимъ жаромъ изобразилъ прическу ханумы, ея сброшенное назадъ покрывало и пунцовое платье съ букетами (во всю мою руку букеты! показывалъ онъ), что я какъ живую воображалъ ее на пустомъ теперь диванѣ, съ улыбкой облокотившуюся на столъ.

— Что́ жъ ты видѣлъ? — спросилъ я въ волненіи, почти въ ужасѣ.

— Ничего! Сидѣла она съ ногами на этомъ диванѣ передъ столомъ, вотъ такъ опершись на руку, и смѣялась, и говорила что-то. А эффенди передъ нею качался въ креслѣ и улыбался, слушая ее. Потомъ онъ всталъ, налилъ изъ графина воды, взялъ варенья и все подалъ ей на подносѣ… И опятъ сѣлъ…

— Самъ подалъ? Самъ? — воскликнулъ я.

— Да! самъ подалъ. Мои глаза это видѣли. А что́ они говорили — не знаю. Они говорили очень чисто по-турецки, какъ бы по-эллински 64.

— Ахъ, жаль мнѣ это! — сказалъ я печально. — Вѣдь это грѣхъ большой… Зачѣмъ бы ему такъ поступать, Благову!

— Пусть грѣхъ! — возразилъ Маноли, — однако все-таки и это какъ бы тріумфъ для нашихъ, турка одного лишняго рогоносцемъ сдѣлать! Все же наше паликарство, а не ихнее! Слышалъ ты это, море́ Одиссей мой!

Однако это объясненіе легкомысленнаго капитана Маноли не удовлетворило и не успокоило меня.

Моя полуволшебная, но чистая и строгая картина консульской жизни помрачилась на нѣсколько времени чѣмъ-то непріятнымъ и страшнымъ. И стало жаль мнѣ Благова, какъ будто я узналъ навѣрное, что смерть его будетъ лютѣе, какъ смерть грѣшника и закоснѣлаго въ грѣхѣ человѣка. И сталъ онъ передъ моими собственными очами не такъ недосягаемъ, не такъ возвышенъ надъ всѣмъ окружающимъ и его и меня. «Нейдетъ, — говорилъ я самъ себѣ, уходя домой къ отцу Арсенію, — нейдетъ ему это… Онъ не Куско-бей…»

Да! я думалъ такъ. И тогда яснѣе прежняго и значительнѣе представились мнѣ слова отцовскія, прощальныя его слова въ хану, когда онъ уѣзжалъ въ Тульчу: «Если есть у тебя разумъ, то связей не бросай, ходи въ хорошіе дома, бери полезные въ нихъ примѣры образованности и благородства, а что́ твоему возрасту непристойно и что́ несообразно со строгою нравственностью добраго православнаго, отъ того устраняйся. Вотъ тебѣ мое слово отеческое! Я сказалъ, а ты это помни!»

Однако понемногу, понемногу… мои молодыя мысли… Ахъ, другъ мой! Не напрасно, конечно, молотъ столькихъ отцовъ церкви нашей сокрушалъ прекрасныя изваянія языческихъ боговъ!.. Конечно, не напрасно столькіе вѣка кипѣла борьба изящныхъ, но сладострастныть демоновъ Олимпа, противъ суровыхъ и чистыхъ угодниковъ распятаго Христа. Изваянные, видимые боги зла и наслажденія стали безсильны и не страшны. Ими можно украшать богатые покои, не боясь того, что отъ присутствія кумира скорѣе повѣришь въ его незримый, скрытый за прекраснымъ изваяніемъ, порочный идеалъ, не боясь, что повѣришь и поклонишься ему. Но самъ-то незримый этотъ идеалъ — обворожительный и лживый… Развѣ погибъ онъ навсегда? Развѣ не ежедневно, не ежечасно, мой добрый другъ, должны мы трепетать его? И развѣ не во всеоружіи того браннаго доспѣха, которымъ одѣть и покрыть насъ можетъ одно лишь ученіе церковнаго аскетизма (ибо оно не отъ міра сего), должны мы выходить на шумное состязаніе этой всюду сіяющей и вѣчно томительной жизни мірской? Однѣ скучныя рѣчи нравственнаго долга не могутъ овладѣть безпокойнымъ сердцемъ нашей юности и бушующей плотью молодечества нашего, когда нѣтъ надъ главами нашими еще иного закона. Когда нѣтъ такого закона, который не требуетъ ежеминутнаго разумнаго согласія съ нашей стороны (ибо при внутренней измѣнчивости самой сильной души человѣческой, что вовѣки, скажи, утвердится на ней?), а говоритъ намъ только: «Повинуйся, ибо Я такъ сказалъ!..»

Отецъ Арсеній мой въ началѣ вдовства своего прожилъ нѣсколько времени на утесахъ унылаго Синая и въ лѣсахъ Аѳонской горы. Простой и неопытный во многомъ житейскомъ, онъ былъ очень свѣдущъ и уменъ въ порядкѣ своихъ мыслей и въ области тѣхъ знаній, которымъ онъ посвятилъ себя.

Однажды, позднѣе, я спросилъ у него въ одну тяжелую для меня минуту:

— Старче мой! Скажи ты мнѣ искренно, именемъ Божіимъ прошу тебя, какъ ты думаешь, почему злые духи являлись глазамъ древнихъ людей, какъ увѣряетъ насъ священное преданіе, и почему не являются они нашимъ глазамъ?

Отецъ Арсеній взглянулъ на меня тогда внимательно и зорко. Въ глазахъ его, я помню, внезапно засвѣтился пламень нѣкоей радостной вѣры, и, поразмысливъ немного, онъ отвѣчалъ мнѣ такъ:

— Тогда у всѣхъ, и у самихъ язычниковъ, было много вѣры. Теперь люди стали немощны, и вѣра слабѣетъ. Земля сама старѣетъ, и люди стали скоро дряхлѣть и духомъ и плотью. Ослабѣли силы, ослабѣла вѣра. Теперь злымъ духамъ-искусителямъ выгоднѣе не являться намъ воочію… Они говорятъ себѣ: «И такъ хорошо!» Явись маловѣрному человѣку или безбожному демонъ воочію… и пойми онъ, что это демонъ, онъ послѣ этого станетъ вѣрить всему доброму крѣпче.

Такъ прекрасно отвѣтилъ мой благородный старецъ отецъ Арсеній.

Но эта бесѣда наша была, говорю я, много позднѣе, въ одну очень тяжелую для меня годину.

А тогда?.. Тогда скоро мысли мои приняли менѣе печальное теченіе и менѣе суровый характеръ.