Одиссей Полихроніадесъ полностью

Вотъ какъ это было. Бакѣевъ не умѣлъ жить по-своему, такъ жить, какъ жилъ г. Благовъ. Онъ не занимался живописью, не интересовался особенно нашими нравами, не любилъ утомляться ѣздой верхомъ по горамъ, не восхищался круговыми плясками нашихъ паликаровъ и не смотрѣлъ на нихъ по цѣлымъ часамъ, какъ Благовъ съ своего балкона. Бакѣевъ не предпочиталъ общество глупенькой Зельхи́, безумнаго, подчасъ утомительнаго Коэвино и юродиваго дервиша Сулеймана обществу консуловъ. Бакѣеву вездѣ нужна была Европа, вездѣ нужны были прекрасныя мостовыя; ему нуженъ былъ газъ, француженки, театръ (а Благовъ говорилъ архонтамъ: «Зачѣмъ мнѣ театръ искусственный? Здѣсь у васъ живой!»). Конечно, при такомъ взглядѣ на вещи Благову было весело въ Эпирѣ, а Бакѣеву скучно. Бакѣевъ давно уже отъ скуки очень часто посѣщалъ Бреше. Жена Бреше играла на фортепіано, которое для нея нарочно выписалъ мужъ изъ Корфу, и множество носильщиковъ за дорогую цѣну несли его черезъ наши горы на плечахъ своихъ. Бакѣевъ пѣлъ недурно, и они вмѣстѣ съ мадамъ Бреше занимались музыкой. Часто видали ихъ вмѣстѣ всѣхъ трехъ на улицѣ и, несмотря на косые глаза мадамъ Бреше, ея худобу и слишкомъ большой носъ, многіе воображали, что Бакѣевъ къ ней питаетъ эросъ — счастливый или несчастный, этого люди не брались рѣшить.

Г. Благовъ еще прежде не разъ совѣтовалъ Бакѣеву ходить туда какъ можно рѣже. Онъ находилъ, что у Бреше нѣтъ ни ума, ни познаній, ни вѣжливости, и самъ онъ держалъ себя съ нимъ очень сухо, очень осторожно и видѣлся съ нимъ только по необходимости и рѣдко. Въ городѣ давно у насъ ходили слухи о томъ, будто между Россіей и Франціей послѣ Парижскаго мира состоялся секретный договоръ, чтобы во всемъ на Востокѣ дѣйствовать заодно и согласно поддерживать другъ друга. Шептали наши архонты даже, что навѣрное есть предписаніе обоимъ консуламъ быть во всемъ гдѣ можно заодно. Было ли это предписаніе или нѣтъ (я думаю тоже, что было), но г. Благовъ, несмотря на все свое личное отвращеніе къ Бреше, нерѣдко поддерживалъ его въ Портѣ, и въ дѣлахъ у нихъ столкновеній никогда не было. Стараясь удовлетворить свирѣпаго француза во всемъ, что́ прямо касалось службы, г. Благовъ являлся всегда одинъ изъ первыхъ, въ мундирѣ, поздравить его въ день рожденія императора и т. п., но въ частной жизни онъ удалялся отъ него, насколько могъ, не нарушая приличій. Никогда никто не видалъ ихъ вмѣстѣ на прогулкѣ; никогда Бреше не игралъ въ карты у Благова; обѣдалъ у него только съ другими консулами, очень рѣдко. Я узналъ позднѣе, что Благовъ особенно сталъ осторожнѣе съ Бреше и вмѣстѣ съ тѣмъ сталъ меньше давать воли собственной вспыльчивости и гордости съ тѣхъ поръ, какъ и ему случилось выслушать въ домѣ Бреше две-три вещи, возмутившія его до невѣроятія.

Однажды говорили они о войнѣ и военныхъ подвигахъ, и Бреше сказалъ Благову:

— Вашъ Суворовъ, напримѣръ, былъ генералъ дикій. Онъ дѣлалъ разныя гримасы, чтобы забавлять свою орду!

У Благова на первый разъ достало столько выдержки, что онъ только отвѣчалъ:

— Это правда! Мы за это его очень любимъ!

На такой отвѣтъ г. Бреше не нашелъ уже новыхъ возраженій.

На другой разъ было хуже. Мадамъ Бреше начала безразсудно порицать всѣхъ христіанъ Востока — грековъ, сербовъ и болгаръ. Разсматривая одинъ рисунокъ Благова, она сказала:

— Правда, эти одежды красивы только на бумагѣ, но въ натурѣ эти люди такъ грязны и такъ низки!..

— Вы находите? — отвѣчалъ Благовъ спокойно, — Я не совсѣмъ согласенъ; я нахожу, что они гораздо опрятнѣе и во всѣхъ отношеніяхъ лучше европейскихъ рабочихъ (онъ не сказалъ французскихъ, но европейскихъ), которыхъ и я имѣлъ несчастье видѣть, — прибавилъ онъ потомъ.

Мадамъ Бреше вспыхнула и воскликнула:

— Вы хотите сказать о парижскихъ рабочихъ… О, эта бѣдная Франція! Она подобно прекрасной женщинѣ въ высшемъ свѣтѣ, которой всѣ завидуютъ, потому что она милѣе и умнѣе всѣхъ…

А Благовъ ничуть, повидимому, не сердясь и улыбаясь ей, сказалъ:

— Франція много измѣнилась. Красавица въ пятьдесятъ лѣтъ не то, что́ въ двадцать пять… Не правда ли?

Тогда вмѣшался мужъ и грубо и прямо спросилъ:

— Вы развѣ грекъ, monsieur Благовъ?

А Благовъ ему:

— Не грекъ, но, конечно, если бы мнѣ выбирать, то я скорѣй желалъ бы быть грекомъ, чѣмъ парижаниномъ.

— Я позволю себѣ сомнѣваться въ этомъ! — сказала мадамъ Бреше. (Хорошо, что это сказала она, а не мужъ.)

При этомъ разговорѣ присутствовали Коэвино и драгоманъ Кака́чіо. Они оба говорили, что онъ былъ веденъ тихо, даже съ улыбкой; но, глядя на лица и слыша тонъ обоихъ консуловъ, становилось непріятно и страшно. Во взглядахъ ихъ и въ тонѣ дышало столько сдержанной вражды и усилій воли, чтобы побѣдить въ себѣ гнѣвъ и ненависть, что надо было изумляться, какъ они оба въ этомъ случаѣ хорошо владѣли своими страстями.