Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Садись же, садись! Ѣшь скорѣе! Ты, я думаю, очень голоденъ, бѣдный… Кольйо! Давай ему больше, больше!.. Вообрази себѣ, я только сейчасъ узналъ, что ты не у насъ тутъ живешь, а у священника, и еще что тебя турки крѣпко побили… Кольйо! Положи ему ты самъ на тарелку. Онъ можетъ быть думаетъ, что образованность требуетъ брать поменьше!

Потомъ, обращаясь къ г. Бакѣеву, консулъ сказалъ ему довольно серьезно:

— Напрасно вы не потрудились дочесть моей записки. Я на вѣтеръ словъ не люблю говорить. Я пригласилъ его отца къ себѣ въ домъ — этого довольно…

Г. Бакѣевъ ему на это стремительно и кротко:

— Александръ Михайловичъ! Vous comprenez…

А Благовъ:

— Non, je ne comprendrai jamais une impolitesse semblable. А статистику его вы, конечно, также не перевели?..

— Александръ Михайловичъ, voyez-vous, Александръ Михайловичъ!

Но Александръ Михайловичъ былъ неумолимъ:

— Вотъ, если бы вы меньше занимались слезами бѣдныхъ огородниковъ, пролитыхъ обильно подъ сѣнью двуглаваго орла, такъ и прекрасный трудъ его отца давно бы былъ тамъ, гдѣ онъ долженъ быть…

Г. Бакѣевъ покраснѣлъ ужасно и, въ сильной досадѣ, откидываясь на спинку своего кресла, воскликнулъ:

— У всякаго свой слогъ и всякій свободенъ въ выборѣ выраженій… мнѣ кажется!..

На это г. Благовъ отвѣтилъ ему одну вещь, которой значенія я до сихъ поръ не могу понять, хотя и очень много видѣлъ, узналъ и прочелъ съ тѣхъ поръ.

Онъ сказалъ ему по-русски:

— Курскіе помѣщики хорошо пишутъ! (Помѣщики значитъ — благородные, дворяне… Не уроженецъ ли Курской области былъ г. Бакѣевъ?)

Послѣ этого консулъ заставилъ меня подробно разсказать о дѣлѣ Назли и моемъ, несмотря на присутствіе за обѣдомъ маленькой турчанки, которая, впрочемъ, по-гречески говорила очень дурно, а серьезныхъ разговоровъ и вовсе не могла понять.

Однако осторожность никогда не мѣшаетъ, и я старался, съ одной стороны, въ разсказѣ моемъ избѣгать собственныхъ именъ и званій, а съ другой — уклонялся всячески отъ слишкомъ яснаго изображенія дѣйствій г. Бакѣева, боясь и его (безъ того огорченнаго) оскорбить и противу себя возстановить какъ-нибудь. Я не говорилъ: «Назли, митрополитъ, попъ Ко́ста, попъ Арсеній, Сулейманъ-дервишъ»; я говорилъ: «Нашъ большой іерей — про митрополита, а про Ко́сту — тотъ, который все дѣлаетъ, знаете? А про Назли — и́ прозели́тосъ (прозелитка)». Зельха́ знала только: деспотъ-эффенди; слово іерей для нея было не такъ понятно, какъ попъ, а прозелитка — для нея было то же, что для меня «курскій помѣщикъ».

Консулъ былъ благосклоненъ и внимателенъ, и я, ободряясь все болѣе и болѣе, одушевляя себя воспоминаніями этихъ событій, еще столь недавнихъ и для меня конечно очень важныхъ, чувствовалъ самъ, что говорю хорошо, выразительно и просто, и искусно въ одно и то же время.

Я говорилъ такъ: «Тогда… какъ я вдругъ увидалъ предъ собою на базарѣ этого страшнаго юродиваго съ сѣкирою, дрогнуло у меня сердце!.. Однако, слава Богу, мы дошли куда нужно съ тою женщиной, съ прозелиткой, и пріѣхалъ главный іерей нашъ, и нашелъ ее у гробницы святого; онъ пожалѣлъ ее и послалъ меня сюда къ г. Бакѣеву. Г. Бакѣевъ дальше самъ изволитъ знать все это лучше меня…»

О софтѣ и сеисѣ я говорилъ открыто: тутъ нечего было скрывать.

Г. Благовъ слушалъ меня съ дружескою, ободряющею улыбкой и только два раза прервалъ меня. Разъ онъ сказалъ мнѣ самому: «Ты хорошо говоришь. И ты очень ловокъ, я вижу. Изъ тебя со временемъ выйдетъ, я вижу, прекрасный драгоманъ!» (Тріумфъ, послѣ котораго вся кровь во мнѣ взыграла, и я заговорилъ еще умнѣе и лучше.)