Я зналъ, что въ это время дня у отца Арсенія кромѣ хлѣба и чернаго кофе я ничего не найду и въ кавасской комнатѣ или въ кухнѣ Благова я бы могъ поѣсть хорошо, но предпочелъ уйти домой. Не то, чтобъ я гордился предъ кавассами или поваромъ. Въ Загорахъ я привыкъ обѣдать за однимъ столомъ съ работникомъ нашимъ, старымъ Константиномъ, и бабушка моя Евге́нко Стилова, хоть и богатая женщина въ своемъ селѣ, была ничѣмъ почти не выше и не образованнѣе старушки съ турецкою бумагой въ шерстяномъ чулкѣ, которая пришла въ Янину доставать себѣ паспортъ у русскаго консула… Не гордость предъ слугами консула, а стыдъ предъ ними и предъ собой, что Зельха́ какая-нибудь приглашена наверхъ, а меня онъ не пригласилъ, вотъ что́ заставило меня скрыться скорѣй и предпочесть скудную пищу священника обильному обѣду въ консульской кухнѣ…
Я шелъ мимо тихо и печально, размышляя объ этомъ, какъ вдругъ услыхалъ, что кто-то бѣжитъ за мной по улицѣ и кричитъ: — «Одиссей! Одиссей!» Я оглянулся и увидалъ маленькаго Але́ко.
Онъ сказалъ мнѣ такъ: «Куда ты ушелъ? Большой консулъ спрашиваетъ тебя. Обѣдать иди». Я пошелъ назадъ и, если я отказываюсь описать тебѣ мою радость, такъ это потому, что она была неизобразима.
И теперь еще я объ этомъ обѣдѣ вспоминаю съ удовольствіемъ. За этимъ обѣдомъ объяснилось для меня много. Рѣшилась и
Обѣдъ нашъ не былъ веселъ.
Понявъ при этой второй нашей встрѣчѣ, что молодой консулъ не всегда бываетъ такимъ добрымъ, любезнымъ и веселымъ, какимъ онъ мнѣ показался въ Загорахъ, когда съ дороги усталый и голодный онъ отдыхалъ, кушалъ и смѣялся у насъ въ домѣ — я утратилъ вдругъ всякую надежду расположить его къ себѣ. Въ Загорахъ я ожидалъ увидать на конѣ предъ воротами нашими нѣчто въ родѣ пожилого, бородатаго, недоступнаго паши, и очень удивился и обрадовался, когда предо мной предсталъ человѣкъ молодой, почти юноша, стройный, прямой и высокій, какъ кипарисъ, съ чертами лица нѣжными и тонкими, немного блѣдный… когда увидалъ, что вмѣсто суровой и старческой бороды у него есть только небольшіе, чуть-чуть кверху приподнятые усики. Очи его, правда, сверкали и тогда: и тогда они были велики и смѣлы, но они сверкали весельемъ, привѣтствуя всѣхъ насъ, а не злымъ лучомъ недовѣрія или гнѣва. Двѣ-три шутки его со мной, два-три ласковыхъ слова, сказанныя быть можетъ потому, что мой отецъ ему былъ тогда очень нуженъ для хорошей статистики, и вотъ я въ моей неопытной глупости рѣшилъ, что Благовъ мнѣ
«Здѣсь… въ Янинѣ… увы!» (думалъ я въ этотъ первый шумный день его внезапнаго пріѣзда)… «увы! не то!» Онъ, если хочешь, нравиться мнѣ сталъ съ первыхъ же часовъ своего возвращенія изъ Превезы еще гораздо больше прежняго. Здѣсь я увидалъ его дѣйствующимъ. Я понялъ сразу практическую силу его ума, оцѣнилъ его энергію, восхищался вмѣстѣ со старымъ Мишо и со всѣми слугами въ домѣ и со всѣмъ городомъ его независимымъ образомъ дѣйствій относительно западныхъ агентовъ. Да! я готовъ былъ вмѣстѣ съ другими яніотами гордиться имъ, какъ будто онъ былъ
Все это такъ; но я съ этого же утра и бояться сталъ его гораздо больше, чѣмъ ожидалъ, и въ очахъ его примѣтилъ иныя сверканія, не веселыя, не радушныя, какъ въ Загорахъ, а жесткія, острыя, какъ блескъ стального ножа…
Возвращаясь съ маленькимъ Але́ко въ консульство, и думалъ: «Однако, онъ бываетъ и грозенъ… Помни это, бѣдный мой Одиссей! Что́ ты, несчастный, предъ нимъ, когда онъ ничуть не боится Бреше и о знаменитыхъ министрахъ говоритъ кому вздумается такія вещи: Le valet! Le valette! Берегись теперь и умѣй понравиться ему. Это, ты видишь, теперь вовсе не такъ легко. Онъ можетъ обласкать тебя, какъ почтеннаго капитана Мишо или эту негодную, хотя и забавную Зельху́, но онъ можетъ и выгнать тебя, какъ выгналъ Понтикопеци, даже и гнѣваться на него не удостоивая, а такъ выгнать, какъ гонитъ сильный вѣтеръ соръ и пыль по дорогѣ!..»
Я впалъ въ другую крайность, размышляя такъ. Опять улыбаясь простеръ ко мнѣ щедрую десницу свою Благовъ и воскликнулъ, увидавъ меня:
