— Отче! Господинъ Благовъ очень желаетъ, чтобъ я перешелъ въ консульство. У нихъ есть большая письменная работа, и онъ предлагаетъ мнѣ деньги, чтобъ я помогалъ, потому что она спѣшная. Онъ очень желаетъ.
Отецъ Арсеній, всматриваясь въ меня, отвѣчалъ:
— Правду ли ты говоришь?
Я отвѣчалъ, что правду, но конечно чувствовалъ, что не совсѣмъ, потому что Благовъ не сказалъ мнѣ: «
Лгать мнѣ больше не хотѣлось отцу Арсенію, и потому я о
— Вѣрьте мнѣ, что работа у нихъ очень спѣшная и что онъ мнѣ деньги дастъ за нее.
— А училище? — спросилъ отецъ Арсеній.
— Я только буду помогать въ часы свободные отъ уроковъ; за деньги. Нѣсколько лиръ золотыхъ.
Отецъ Арсеній отвѣтилъ мнѣ, что я все-таки уже не дитя. Приказалъ написать матери и потомъ дѣлать, какъ хочу и какъ знаю.
Послѣ этого, давая цѣловать на прощанье мнѣ правую руку свою, почтенный человѣкъ этотъ прибавилъ:
— Не знаю я, сьне мой, правильно ли ты идешь по этому пути. Какъ будто бы, мнѣ кажется, отецъ твой не слишкомъ желалъ этого! Однако, какъ знаешь. И такъ какъ мѣсяцъ этотъ еще не кончился, то я тебѣ возвращу половину платы, которую мнѣ внесла за него впередъ твоя мать. Покойной ночи тебѣ, дитя мое!
Я удалился, вздыхая и жалѣя отца Арсенія, въ мою холодную и маленькую комнатку, въ которой, копечно, не было печи, а только одинъ давно потухшій мангалъ. Мнѣ стало очень скучно ложиться на жесткомъ диванчикѣ въ такой морозъ безъ огня. Я вспомнилъ о чугунныхъ печахъ и огромныхъ мангалахъ Благова; о томъ, что тамъ меня будутъ грѣть и питать уже не такъ, какъ здѣеь, и не только безплатно, но будутъ еще и золотыя деньги платить мнѣ самому за пустую работу переписки. И жалость, которую я на мигъ почувствовалъ къ отцу Арсенію, начала исчезать, какъ искра въ полномъ сосудѣ воды. Да! Душа моя была въ этотъ вечеръ полна, какъ сосудъ, налитый драгоцѣнною и опьяняющею влагой, которая поднималась и лилась черезъ край…
Я завернулся въ два ваточныя одѣяла и въ шубу мою и легъ лицомъ на подушку, холодную какъ ледъ… И думалъ…
Волна за волною несла меня къ русскому порогу, къ порогу, который для меня тогда казался такъ недосягаемъ, такъ прекрасенъ, такъ высокъ…
Волна за волною… все выше, все выше… все выше! Волна эта была чистаго и голубого цвтѣта, какъ само небо, но она была очень холодна… Я вздрагивалъ на мигъ отъ холода и страха, когда волна эта, упускаясь, падала немного внизъ подо мною… я вздрагивалъ и видѣлъ снова мракъ и пустоту вокругъ себя на мгновенье. Но вода опять синѣла и уже безъ колебаній, безъ волненія и безъ сотрясеній этихъ скучныхъ, поднималась ровно, ровно, наверхъ надъ зеленымъ дворомъ богатаго дома съ рѣзнымъ потолкомъ и протекала безъ шума и препятствій въ открытыя окна русской галлереи… Галлерея была полна народа…
Около меня стояла милая, невинная отроковица высокой игемоннческой крови, родная сестра Благова — Зельха́. Шопотомъ она говорила: «Милый мой! Нареченный супругъ мой! Одиссей мой, ты для меня все на свѣтѣ. И братъ, и повелитель, и мужъ и отецъ. Тебѣ повинуясь, я стала такая же христіанка, какъ ты, и теперь, лобзая твои ноги, я молю тебя… Я озябла въ этой волнѣ, дай завернуться мнѣ въ твою рысью шубу…»
— Постой, — говорю я сурово. — Я жду чего-то… Подожди! — И я самъ завертываюсь въ шубу крѣпче; мнѣ самому очень холодно…
Бреше стоитъ въ деревянныхъ башмакахъ и бумажномъ колпакѣ и держитъ на плечѣ вилу. Онъ смотритъ внизъ, какъ человѣкъ глубоко униженный.
Толпа между тѣмъ разступилась, и г. Благовъ подходитъ къ намъ. Онъ въ генеральскихъ эполетахъ, въ латахъ, въ
Онъ возлагаетъ на меня и на Зельху́, вмѣсто брачныхъ вѣнцовъ, командорскіе знаки св. Станислава на красныхъ съ бѣлымъ широкихъ лентахъ, мѣняетъ ихъ на насъ три раза и отходитъ прочь, говоря:
— Графъ Каподистрія! Vous n’êtes pas diplomate, mais vous êtes grand politique…
Онъ отходитъ, и бѣлыя перья льются, льются каскадомъ вокругъ него, и онъ весь исчезаетъ въ бѣломъ снѣгу далеко за озеромъ на горѣ; я уже не вижу его болѣе. А вижу предъ собой Хаджи-Хамамджи, который, расправляя бакенбарды, благословляетъ меня съ милою Зельхо́й на совмѣстный путь многотрудной жизни; онъ благословляетъ насъ, привѣтливо улыбаясь намъ.
Мы оба съ Зельхо́й благодаримъ его съ жаромъ и цѣлуемъ его руку.
