Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Прежде чѣмъ пожелать доброй ночи гостепріимному хозяину, я требую еще одного слова… Выслушайте меня. Греки пропасть ни въ какомъ случаѣ не могутъ! Они вступили на историческое поприще еще за тысячу пятьсотъ какихъ-нибудь лѣтъ до Рождества Христова, и съ тѣхъ поръ ничто великое не можетъ свершиться безъ нихъ. Итакъ, возвращаясь къ русскимъ и къ ихъ всемірному владычеству, я скажу вотъ что́. Кто-то изъ французовъ сказалъ: «Opposez-vous au mouvement, il vous écrase; mettez-vous a sa teste, vous le dominez». Итакъ русскіе — великая завоевательная нація. Она завоевательна даже иногда вопреки себѣ. Она изъ семи-восьми милліоновъ, съ которыми началъ Петръ Великій, почти не замѣчая сама того, возросла въ теченіе двухъ вѣковъ до семидесяти и болѣе. Пораженная, хотя и со славою, но все-таки пораженная въ Крыму, она пріобрѣтаетъ Кавказъ и Амуръ.

Россія должна расти даже вопреки себѣ. Нравится ли намъ, грекамъ, это или нѣтъ, она возьметъ Константинополь. Большому дому нужна большая дверь! Но эта аристократическая, завоевательная нація не способна къ развитію наукъ и искусствъ… У нея нѣтъ великихъ философовъ и поэтовъ… и знаменитыхъ во всемъ мірѣ художниковъ и ученыхъ… У нея есть вотъ какіе люди: великіе политики и полководцы… Но гдѣ у нихъ лордъ Ви́ронъ? где у нихъ Платонъ и Сократъ? Гдѣ у нихъ о́ Не́втоносъ, о́ Ло́ккосъ?.. Вотъ назначеніе грековъ въ средѣ славянскаго океана: флотъ, торговля, искусство…

— Пусть будетъ и по-вашему, — сказалъ Несториди, провожая его въ прихожую…

— Что́ за дьяволъ! — вскрикнулъ вдругъ Дели-Пе́тро. — Теперь я вижу, что забылъ фонарь мой… И посадятъ меня турки въ кулукъ85 безъ него. Что́ мнѣ дѣлать!

Тогда я сказалъ ему:

— У меня есть фонарь, господинъ мой, не угодно ли, я васъ провожу?

Хаджи-Хамамджи горячо поблагодарилъ меня, и мы вмѣстѣ хотѣли уйти. Но Несториди спросилъ у меня:

— А Бреше? Ты былъ въ консульствѣ. Что́ тамъ дѣлается?

— Да, да, — подтвердилъ Хаджи-Хамамджи и поспѣшилъ подставить мнѣ ухо.

Я сказалъ, что все прервано съ Бреше, что я самъ переписывалъ даже циркуляръ, наконецъ разсказалъ и о томъ, какъ г. Благовъ не распечаталъ конверта француза.

Всѣ помолчали и переглянулись.

— Это хорошо! — сказалъ Несториди.

— Радуюсь, душевно радуюсь! — воскликнулъ Исаакидесъ. — Радуюсь за твердость благословенной нашей Россіи! Радуюсь!

А Хаджи-Хамамджи подумалъ, подумалъ и, обращаясь къ обоимъ собесѣдникамъ, весело сказалъ:

— Что́ же это? Я хочу видѣть этого человѣка… этого Благова… Посмотрѣть, Бунинъ онъ или не Бунинъ… Велико-Росскій или Малый-Росскій? А? Вотъ мнѣ что́ любопытно! Вы сведете меня къ нему завтра?

Несториди отвѣчалъ, указывая на Исаакидеса:

— Вотъ человѣкъ русской партіи. Онъ сведетъ. Да и одни итти можете.

Послѣ этого мы простились и ушли вмѣстѣ съ Хаджи-Хамамджи. Дорогой онъ разспрашивалъ меня очень любезно объ отцѣ моемъ и о матери, и о гимназіи, и сказалъ мнѣ, что онъ въ Эпирѣ въ первый разъ и что Эпиръ ему больше нравится, чѣмъ Ѳракія и Македонія.

— Да, — отвѣчалъ я ему, — особенно у насъ въ Загорахъ всѣ люди очень умны.

— Загоры ваши — слава нашего греческаго племени. Сулія — слава воинская; Загоры — слава умственная и торговая, — сказалъ онъ.

У дверей церкви св. Марины мы простились; я просилъ его взять до завтра мой фонарь и принести его въ русское консульство, «въ которое я на-дняхъ совсѣмъ перейду по величайшему желанію самого консула», — прибавилъ я.

— А, — сказалъ Дели-Пе́тро, принимая отъ меня фонарь и смѣясь, — такъ вотъ почему учитель сказалъ, что вы погрузились совсѣмъ въ потокъ панславизма. Не бойтесь. Это ничего. Вы воспользуйтесь всѣмъ, что́ нужно вамъ отъ русскихъ, и вынырните опять эллиномъ… Каподистрія развѣ не остался лучшимъ изъ грековъ? А? Не бойтесь… Грекъ и растяжимъ, и крѣпокъ какъ сталь!.. Понимаете?.. Покойной ночи вамъ, мой добрый!

И, пожавъ мнѣ руку, любезный купецъ ушелъ съ моимъ фонаремъ.

Было уже около одиннадцати часовъ ночи, ибо разговоръ у Несториди продолжался долго. Наконецъ я рѣшился ударить въ дверь раза два не громко… И, къ стыду и удивленію моему, самъ священникъ, пройдя черезъ весь дворъ по снѣгу, отворилъ мнѣ дверь.

Я попросилъ у него прощенія, объясняя, что меня задержалъ Несториди, и онъ не сказалъ мнѣ ничего на это, только спросилъ:

— А Бреше?

Мы пришли наверхъ; у него горѣли еще свѣчи, и на турецкомъ столикѣ, поставленномъ на диванѣ, лежала развернутая книга Ветхаго Завѣта. Онъ опять трудился надъ своимъ албанскимъ переводомъ. Сѣвъ, онъ съ живостью переспросилъ меня еще разъ:

— А Бреше?

Я разсказалъ и ему о дѣлѣ Бреше, все, что́ видѣлъ и зналъ. Мнѣ ужасно хотѣлось спать, но вмѣстѣ съ тѣмъ мнѣ хотѣлось и другого: я желалъ скорѣе узнать отъ него, какъ онъ смотритъ на мое переселеніе въ русское консульство.

Пересиливая дремоту мою, я стоялъ предъ старцемъ нѣсколько времени молча. Онъ сказалъ мнѣ самъ:

— Время тебѣ отдохнуть теперь. Иди.

Тогда я рѣшился открыться и пришелъ въ волненіе, отъ котораго вдругъ исчезъ весь мой сонъ. Я началъ такъ: