Нѣтъ, это лучше удалось, чѣмъ стихи; даже и ложь о настоятельныхъ просьбахъ удалась очень хорошо… Она удалась такъ хорошо, что мнѣ стало стыдно, и я письмо къ матери тоже отложилъ на время, желая обдумать зрѣлѣе — лгать мнѣ или не лгать.
Но я думалъ объ этомъ недолго, потому что пришли посѣтители, Кольйо и маленькій Але́ко. Кольйо сѣлъ, спрашивалъ, доволенъ ли я комнатой, и разсказывалъ, смѣясь, что Бостанджи-Оглу и сегодня опять сердитъ на консула за то, что онъ не взялъ его съ собою къ пашѣ. Бостанджи-Оглу совсѣмъ одѣлся тоже, кинулся къ Благову навстрѣчу и говоритъ: «И мнѣ прикажете ѣхать?» А консулъ ему: «Какъ бы бѣднаго Рауфъ-пашу не напугать. Онъ больной. Цѣлая куча народа. Сиди ужъ дома, я думаю, ты и такъ-то туркамъ ужасно надоѣлъ!» Люди всѣ вышли смотрѣть на консула. Бѣдный Бостанджи! Мы этому всѣ такъ смѣялись. Даже жалко его.
Але́ко пришелъ разутый изъ почтенія ко мнѣ и долго не хотѣлъ садиться на мою мебель, потому что платье свое онъ находилъ очень грубымъ. Онъ хотѣлъ также, привѣтствуя меня, поцѣловать мою десницу, но я, тронутый его сиротствомъ и миловидностью, любезно обнялъ его и самъ посадилъ около себя на стулъ.
Тогда мальчикъ ободрился и скоро одушевился до того, что сталъ въ лицахъ представлять, какъ консулы переходили по льду на островъ. Онъ очень хорошо представилъ прежде Киркориди, разставилъ ноги широко и надулся и ходилъ тихо и все: «ахъ! ахъ!» А м-сье Ашенбрехеръ скоро, скоро «ха, ха, ха! хи, хи, хи! Очень хорошо! очень прекрасно!» А м-сье Благовъ только: «Сюда! сюда!»
И Кольйо разсказывалъ также, что Киркорди говорилъ прежде: «Стойте! или я одинъ впередъ, или я одинъ послѣ… Я слонъ, я китъ! Я какъ десять человѣкъ вмѣстѣ… Гдѣ льду вынести меня съ другими вмѣстѣ».
Потомъ, когда Але́ко ушелъ, у насъ былъ съ Кольйо разговоръ очень дружескій и любопытный. Я разспрашивалъ его подробно о томъ, какъ живутъ они въ консульствѣ, кого больше любитъ Благовъ и кого меньше и что́ нужно дѣлать, чтобы ему понравиться.
Кольйо совѣтовалъ мнѣ за обѣдомъ громко не жевать, съ ножа не ѣсть, руки чисто держать и Бостанджи-Оглу остерегаться, «потому что онъ, мошенникъ, завистливъ и предатель».
Наконецъ я рѣшился, помедливъ немного, предложить Кольйо еще одинъ вопросъ:
— Добрый мой Кольйо, — сказалъ я: — я вижу, что ты хочешь быть моимъ другомъ. Дай Богъ тебѣ за это долго жить. Давай же будемъ какъ братья во всемъ согласны. Скажи правду, любитъ Благовъ эту турчанку или не любитъ?
— Я думаю, что любитъ, — отвѣчалъ размышляя Кольйо. — Она веселитъ его, и онъ за это ее награждаетъ.
— А больше ничего нѣтъ?
— Пустыя это слова, Одиссей, — сказалъ Кольйо съ досадой. — Не вѣрь людямъ. У насъ любятъ осуждать, ты это знаешь. Только это ложь, и ты не вѣрь этому. Я бы зналъ.
Послѣ этихъ посѣщеній мнѣ стало еще веселѣе. Г. Благовъ дома даже и не завтракалъ; онъ прямо отъ паши поѣхалъ ко всѣмъ консуламъ (кромѣ Бреше разумѣется) и остался кушать у Ашенбрехера. Мы завтракали вдвоемъ съ Бостанджи-Оглу, и во время завтрака пришелъ Коэвино. Онъ въ этотъ день сталъ ангеломъ доброты. Въ этотъ день имѣлъ онъ также
Ты не забылъ, я увѣренъ, мою притчу о
У Адониса Куско-бея, богатаго и скупого, у этого мѣстнаго нашего Креза-циника въ сюртукѣ блестящемъ отъ ветхости, у Куско-бея развратнаго и лукаваго, у этого обольстителя бѣдныхъ христіанскихъ дѣвушекъ, просящихъ приданаго, у этого архонта низкаго передъ властями и недосягаемо-гордаго съ людьми неимущими и простыми, былъ также одинъ рядъ очень бѣлыхъ и ровныхъ прекрасныхъ зубовъ. Онъ очень былъ привязанъ къ своей старой матери и чтилъ ее такъ искренно, какъ иногда не чтутъ матерей своихъ и хорошіе люди.
Мать эта опасно занемогла. Составился консиліумъ; но больная сказала сыну, что она вѣритъ только одному человѣку — Коэвино и проситъ его послать за нимъ. Она, какъ madame Арванитаки, находила, что только у одного Коэвино есть та божественная искра, которая внушаетъ довѣріе больнымъ. Каково было надменному и богатому архонту итти къ этому дерзкому безумцу, который въ многолюдномъ обществѣ назвалъ его глупцомъ, невѣждой и негодяемъ и предлагалъ сойти внизъ, чтобы проломить ему голову палкой и удостовѣриться, есть ли у него мозгъ!
Я думаю, во всю жизнь свою Куско-бей не выносилъ такой борьбы, какую вынесъ въ это утро. Однако онъ немедленно пошелъ къ доктору. Вошелъ. Гайдуша доложила, сказавъ доктору, что madame Куско-бей при смерти, что сынъ ея пришелъ умолять о помощи.
Коэвино не торопясь пробралъ проборъ, не спѣша одѣлся, вздѣлъ pince-nez и вышелъ одѣтый въ нетопленую пріемную, гдѣ уже давно дрожалъ Куско-бей.
Увидавъ его, Куско-бей всталъ стремительно, восклицая:
— Докторъ! Мать моя при смерти!
Но Коэвино, смѣривъ его съ головы до ногъ въ pince-nez, сказалъ тихо и улыбаясь ему:
