Потомъ я вижу, что мрачные глубокіе глаза моей невѣсты уже не ниже моихъ, а горятъ таинственнымъ огнемъ, прямо противъ моихъ, и губы ея, полныя, полныя, горячія, горячія, тоже касаются моихъ губъ… и она шепчетъ мнѣ тихо: «Барашекъ мой милый… Очи главы моей, Одиссей, радость ты моя, птичка моя золотая… Не знаешь ты, что́ я такое, Одиссей? Я горькая ядовитая травка. Я демонъ маленькій… Я самый молодой и самый маленькій изъ малыхъ бѣсовъ твоихъ… И я выпью до дна, Одиссей, твою чистую, голубую, ровную, ровную душу, которая только сегодня полилась черезъ край…» И я отвѣчалъ ей: «Пей, моя царевна! Пей, сестра моя, мою голубую, ровную душу!»
Утромъ на слѣдующій день я, почти обезумѣвъ отъ радости и еще разъ поклонившись отцу Арсенію, перебрался съ пожитками моими въ консульство… Загорская мечта моя осуществилась… Я сдѣлалъ первый шагъ на крутомъ, но восхитительномъ пути почестей, роскоши и славы! «Быть можетъ вся будущность моя теперь…» — начиналъ думать я, вздыхая отъ блаженства, но благоразумно тотчасъ же самъ клалъ себѣ предѣлъ: «Остановись, молодой Одиссей, пути Провидѣнія неисповѣдимы и свѣтъ видѣлъ великихъ мужей низвергнутыхъ въ прахъ неумолимою судьбой!» Я даже приводилъ себѣ на память знаменитый миѳъ Сизифа, никогда не перестающаго катить тяжелый камень въ гору — и катилъ его напрасно… (О немъ же на-дняхъ только что прочелъ я въ книгѣ.) Мнѣ приходила также на умъ осторожность отца моего, его правило турецкой мудрости: «
Не знаю, какъ и когда случилась эта перемѣна… такъ скоро! Въ одинъ день… Сонъ ли этотъ вчерашній такъ сблизилъ меня съ нею?
Небольшая комнатка, которую приказалъ для меня приготовить г. Благовъ, мнѣ показалась прекрасною. Въ ней было только одно окно, но оно было велико и красиво и видъ изъ него былъ очарователенъ!.. Диванъ былъ въ этой комнатѣ всего одинъ и не очень большой, но обитъ онъ былъ пестрымъ ситцемъ, съ такими крупными лиліями и астрами, что ихъ можно было долго и пріятно созерцать задумавшись, если наскучитъ глядѣть въ окно на городъ, сады и минареты, на тополи садовъ и на горы за городомъ. Можно было сдѣлать и больше того; можно было внезапно уединиться отъ всего міра и забыть даже объ Янинѣ, обо всемъ Эпирѣ и обо всей Турціи. Для этого достаточно было только спустить на окно расписную европейскую штору, которую уже, полюбивъ меня и угождая мнѣ, повѣсилъ добрый Кольйо. На ней изображена каменная угрюмая башня въ густомъ лѣсу, въ лѣсу такомъ зеленомъ и веселомъ, какихъ, кажется, и не бываетъ въ самомъ дѣлѣ… И къ этой башнѣ, и по этому лѣсу прекрасному ѣдетъ одинъ воинъ европейскій на хорошемъ конѣ; на шлемѣ его высокія перья и въ рукѣ его большое копье…
Спущу я — и радуюсь; подниму — и любуюсь.
И мангалъ пылаетъ жаромъ около меня, и столъ для смиренныхъ занятій моихъ покрылъ Кольйо зеленымъ сукномъ, какъ для какого-нибудь мудреца, и образъ Божьей Матери загорскій мой,
И не знаю я, стоя у окна этого и сидя въ этой комнатѣ, на что́ мнѣ смотрѣть и на какую вещь прежде всего веселиться мнѣ, окаянному… и за что́ мнѣ все это! За что́ и за какія заслуги!
Снѣгъ таетъ въ саду Шерифъ-бея; ручьями бѣжитъ вода; травка вездѣ опять зеленѣетъ. Солнце юга спѣшитъ жадно вступить снова въ свои, на нѣсколько дней попранныя, права.
У моего Алкивіада есть
