Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Нейдетъ, эффенди, въ домъ входить для такихъ дѣлъ! Пусть будетъ открыто, на улицѣ лучше.

Я удивился, что Благовъ послушался старика тотчасъ же и отвѣчалъ:

— Я думаю, Ставри, что ты это хорошо говоришь… Но что́ жъ намъ дѣлать?

— Легкое дѣло! — отвѣчалъ съ пренебреженіемъ Ставри. — Вы извольте итти понемногу. Если случатся они сами наружи, то вы накажете ихъ сами, если вамъ это пріятно. А я между тѣмъ пойду къ Сулейманъ-дервишу. У него сынокъ теперь безъ мѣста, тотъ, который тоже сеисомъ служилъ у м-сье Леси. Онъ очень желаетъ къ вамъ. Мы ему дадимъ что-нибудь, и онъ ихъ вызоветъ. Сколько вы дадите ему?

— Сколько хочешь дамъ. Лиры двѣ золотыхъ? Онъ тоже мусульманинъ. Пойдетъ ли онъ?

— Ба! — сказалъ Ставри. — За что́ же двѣ лиры? Дайте ему одинъ меджидіе серебряный за это. Онъ скажетъ имъ только: васъ какіе-то люди зовутъ на улицу.

— Какъ бы они послѣ его за это не убили, — замѣтилъ Благовъ.

— Это ихъ турецкіе счеты между собой. Намъ что́?

— Хорошо, — сказалъ Благовъ.

Ставри поспѣшилъ въ тотъ переулокъ, гдѣ былъ домъ дервиша. А мы пошли не торопясь впередъ.

Благовъ казался невозмутимъ и веселъ; но у меня, по мѣрѣ приближенія къ зеленой школѣ, которая была издали такъ видна, все сильнѣе и сильнѣе билось сердце. Я взглянулъ на доктора, и у него дергались уже не однѣ брови, — все лицо его было въ непомѣрномъ движеніи и глаза его были унылы. Наконецъ онъ сказалъ Благову:

— Я удалюсь. У меня есть еще визиты…Удалюсь… Къ тому же нервы мои…

— Нервы? — спросилъ Благовъ разсѣянно и сказалъ потомъ: — Хорошо.

Онъ не сводилъ глазъ со школы, такъ же какъ я. Коэвино ушелъ. Ставри ушелъ. Мы остались одни съ консуломъ, оба безоружные. Я утѣшалъ себя мыслью, что Благовъ непремѣнно дождется кавасса и молодого араба, который, въ надеждѣ на награду и должность, будетъ вѣроятно на нашей сторонѣ.

Миновали и эту страшную теперь для меня школу. Я думалъ: «Все хорошо; слава Богу. Нѣтъ никого». Но вотъ еще мигъ, и самъ сеисъ мой стоялъ передъ нами въ красной праздничной одеждѣ, высокій, плечистый, смѣлый; изъ-за кушака его былъ виденъ довольно длинный ножъ.

Я думалъ, что мы пройдемъ мимо и дождемся вооруженнаго Ставри, чтобъ исполнить наше намѣреніе. Г. Благовъ какъ будто бы и хотѣлъ сначала сдѣлать еще нѣсколько шаговъ. Онъ человѣка этого никогда не видалъ; я молчалъ и видѣлъ, какъ сеисъ глядѣлъ насмѣшливо, провожая глазами консула, потомъ взглянулъ и на меня и окинулъ меня блистающимъ взоромъ насмѣшки.

Въ эту самую минуту г. Благовъ вдругъ обернулся и спросилъ:

— Одиссей, не онъ ли это?

— Онъ, — отвѣчалъ я робѣя.

Консулъ обратился тогда къ сеису и спросилъ у него:

— Знаешь ли ты меня, кто я такой?

— Нѣтъ, не знаю! — отвѣчалъ сеисъ дерзко и спокойно. (Конечно это была ложь; консульство было на той же улицѣ, и фуражка круглая, русская извѣстна у насъ.)

— Не знаешь? — повторилъ Благовъ поблѣднѣвъ и, возвышая немного голосъ, указалъ на меня: — А его ты знаешь?

— Его знаю, — отвѣчалъ сеисъ, пренебрежительно подбоченясь и взявшись рукою за кушакъ, за которымъ былъ ножъ.

Прохожихъ на этой большой улицѣ было довольно, несмотря на холодъ. Были и турки. Насъ скоро окружило человѣкъ тридцать и христіанъ и турокъ.

— Зачѣмъ же ты билъ его, когда ты знаешь, что онъ сынъ моего драгомана? — спросилъ Благовъ, и голосъ его все крѣпчалъ и все возвышался; лицо теперь краснѣло все болѣе и болѣе.

Говоря онъ поднялъ трость. Сеисъ, отступивъ немного, взялся рукою за рукоятку ножа.

Тутъ увидалъ я, до чего бываютъ люди смѣлы…

Возвращаясь домой послѣ расправы и не доходя до консульства, Благовъ сказалъ мнѣ:

— Бѣги скорѣй къ своему Несториди и еще отыщи одного пріѣзжаго купца Хаджи-Хамамджи, Дели-Пе́тро, и зови ихъ сегодня ко мнѣ на вечеръ. И скажи Дели-Пе́тро, чтобъ онъ приходилъ ко мнѣ раньше. Я очень хочу его видѣть… Я буду ждать тебя къ обѣду.

Я пошелъ звать ихъ, а г. Благовъ вернулся въ свой конакъ.

Обѣдали мы при свѣчахъ и всѣ были веселы.