Одиссей Полихроніадесъ полностью

Еще мы не кончили прекраснаго желе съ гранатовыми зернами, которое зовутъ эльмазіе́, когда на галлереѣ раздалась цыганская музыка и въ столовую вошла Зельха́, такая нарядная и красивая, какой я еще ее никогда не видалъ. Она тотчасъ же сняла съ себя шубку и бросила ее на диванъ. Въ этотъ день на ней было платье изъ тонкой шерстяной матеріи, все въ широкихъ полосахъ: одна полоса ярко-палевая, другая бѣлая; палевая была одноцвѣтная, а на бѣлой были ряды букетовъ печатныхъ мелкимъ узоромъ въ персидскомъ вкусѣ. Курточка на ней была самая хорошая, новая, изъ малиноваго бархата, вся въ шитьѣ и блесткахъ, безъ рукавовъ; подъ курточкой надѣта была рубашка съ широкими рукавами изъ шелковой азіатской кисеи (хашлама́), у которой одна полоса прозрачная, а другая — густая бѣлая, почти какъ атласъ. Шея ея была украшена кораллами и ожерельемъ въ два ряда турецкихъ золотыхъ лиръ, наполеондоровъ и австрійскихъ червонцевъ; на груди висѣла огромная австрійская монета въ пять червонцевъ (завѣтный даръ московскаго отца). На черныхъ волосахъ ея, подстриженныхъ по-турецки на вискахъ, надѣта была немного на сторону новенькая феска.

Она тотчасъ же начала просить у Благова разныхъ вещей.

— Эффенди, — сказала она, — у меня отъ этихъ мѣдныхъ штучекъ, которыми я звоню, когда танцую, руки послѣ не хорошо пахнутъ. Купи мнѣ перчатки. А когда ты мнѣ сдѣлаешь серебряныя эти штучки, тогда мнѣ перчатокъ не надо будетъ.

Благовъ согласился и тотчасъ же послалъ Маноли къ одному архонту, который держалъ магазинъ разныхъ мелкихъ европейскихъ товаровъ, и велѣлъ просить его непремѣнно прислать нѣсколько паръ самыхъ маленькихъ шелковыхъ перчатокъ (хорошихъ лайковыхъ въ Янинѣ вовсе не бываетъ).

— Я знаю, — прибавилъ Благовъ, — что онъ уже ушелъ теперь съ базара домой, и что опять итти въ лавку очень холодно и далеко. Но я прошу его. И ты можешь начать съ того, что пригласишь его на сегодняшній вечеръ. А ужъ потомъ, понимаешь, о перчаткахъ…

Не прошло и получаса, кажется, какъ Маноли уже принесъ нѣсколько картоновъ женскихъ шелковыхъ перчатокъ. Онѣ были разной мѣры и всякихъ цвѣтовъ.

Зельха́ кинулась на нихъ, и мрачные глаза ея засверкали искрами. Всѣ улыбались, глядя на ея радость. А Коэвино сказалъ Благову по-французски: «Она особенно заботится сегодня о своей красотѣ, потому что будутъ и танцовщицы другихъ партій!» А Благовъ отвѣчалъ: «Да! Однако и года дѣлаютъ свое; она стала постарше».

Зельха́ была въ недоумѣніи, какую пару выбрать — палевую, черную, свѣтло-лиловую, свѣтло-коричневую. Но Благовъ ей сказалъ: «выбери всѣ!» Она взяла паръ шесть разомъ, опять стала покойна и, подойдя къ консулу, серьезно коснулась края его одежды, благодарила его и спросила: «Теперь какія надѣть, паша мой, прикажешь?» Благовъ велѣлъ надѣть палевыя, «а такъ какъ ты (прибавилъ онъ) черезъ часъ замараешь ихъ совсѣмъ, то надѣнь послѣ черныя».

— Пекъ эи́, эффенди! — отвѣчала Зельха́, надѣла палевую пару и, увидавъ, что она сидитъ на ней красиво, въ обтяжку и вовсе ей не мѣшаетъ, такъ обрадовалась, что подошла вдругъ ко мнѣ и, сказавъ: «Взгляни, барашекъ мой, какъ красиво, какъ хорошо!» положила обѣ маленькія руки свои мнѣ на лицо.

Никто, къ счастью, не обратилъ на это вниманія. Всѣ были заняты приготовленіями къ вечеру.

Въ кабинетѣ и въ пріемной зажигали лампы. И хотя стало гораздо теплѣе, чѣмъ было утромъ, однако чугунныя печи пылали вездѣ. Кольйо въ свѣжей, бѣлой одеждѣ и съ золотымъ орломъ на пурпуровой длинной греческой фескѣ ходилъ по комнатамъ съ куреніями. Скоро пришли и другія танцовщицы, Ферземинъ и Эисме́́ съ другою партіей цыганъ-музыкантовъ. Ферземинъ была высокая, еще молодая и довольно полная женщина, бѣлокурая и красивая; а Эисме́́ была не хороша и не молода, но считалась лучшею и самою опытною у насъ цингистрой (танцовщицей). Она была худа, желта и широколица, какъ ногайская татарка, и глаза ея сверкали какъ тотъ черный хрусталь, изъ котораго дѣлаютъ на Востокѣ хорошія четки. При ней былъ маленькій сынъ лѣтъ десяти, съ такими же глазами, какъ у матери, въ длинной, почти женской одеждѣ и въ фескѣ. Онъ также танцовалъ. Одѣты обѣ цингистры были опрятно, но просто и бѣдно, въ ситцахъ, и наша Зельха́ казалась предъ ними царевной, радостно ожидающей прекраснаго принца-жениха.

Она и сама знала это. Подойдя къ другимъ танцовщицамъ, она съ улыбкой высокомѣрія оглядѣла ихъ и сказала имъ по-турецки:

— Я съ вами вмѣстѣ плясать сегодня не буду.

— Кто тебя проситъ? Кто тебя желаетъ? — возразила Ферземинъ спокойно, пожимая плечами.

Но Эисме́́, взглянувъ на дѣвочку свирѣпымъ и завистливымъ взглядомъ, вскрикнула:

— Э! ты, дрянь! будешь плясать, когда велитъ эффенди… Много словъ лишнихъ не надо, знаешь.., что́ съ тобой говорить.

— Ты… дрянь, — отвѣчала Зельха́ съ небрежнымъ, аристократическимъ презрѣніемъ.