— Молчи! — возразила Эисме́́ съ еще большимъ гнѣвомъ. Но въ эту минуту мать Зельхи́, которая уже сѣла было на полъ около музыкантовъ своей партіи и собиралась ударить въ бубенъ, вскочила и, бросившись къ дочери, рванула ее очень сильно за руку, восклицая:
— Говорила я тебѣ, потерянная, не заводи ссоры; пошла, дура, прочь отъ нихъ; ты дѣвушка — и тебѣ стыдно.
Бостанджи-Оглу тоже вмѣшался и, обращаясь къ Зельхѣ, убѣждалъ ее не шалить. А мать ей сказала тоже еще разъ: «ты дѣвушка — тебѣ стыдно». Другія танцовщицы тогда засмѣялись, восклицая: «дѣвушка, дѣвушка!» Но мужъ Эисме́, страшный, худой и небритый цыганъ, похожій на того, который казнилъ несчастнаго Саида, закричалъ женѣ съ полу: «оставь!» Женщины замолчали, музыка заиграла, и всѣ они сѣли на полъ и хоромъ мирно всѣ запѣли пѣснь о нападеніи разбойниковъ на путника въ горахъ.
Зельха́ не удостоила сѣсть на полъ. Она опять подошла ко мнѣ и, ничуть не стѣсняясь, раскинулась на великолѣпномъ диванѣ Благова и улыбнулась мнѣ такъ мило, поглядѣла на меня такъ внимательно, такъ ласково, что я внезапно вспомнилъ мой вчерашній сонъ и весь содрогнулся отъ какой-то новой, отъ какой-то внезапной радости. Встрепенулся радостью, мнѣ самому не понятною. Это чувство было похоже на какую-то струю или какую-то тончайшую стрѣлку, которая изъ глазъ моихъ, изъ устъ, отвѣтившихъ противъ воли ей такою же улыбкой, полной выраженія, проникла глубоко, глубоко въ сердце мое… Да! въ
Около насъ въ эту минуту не было никого. Музыка все громче и громче играла; пѣвцы и пѣвицы все возвышали голоса; громче и громче звучалъ тамбуринъ старухи; яркія лампы и свѣчи блистали вокругъ, озаряя пестроту просторнаго жилища. Милый Кольйо опять ходилъ съ чарующею благовонною курильницей; пышная юбка его качалась при каждомъ осторожномъ шагѣ, которымъ ступалъ онъ по клѣтчатой цыновкѣ…
О Боже мой! Что́ сталось со мной! Я не хочу уже болѣе удаляться отъ «душистой и горькой моей травки»…
Цвѣтокъ соблазна и грѣха! Мной внезапно овладѣлъ тотъ самый младшій, тотъ нѣжный и маленькій демонъ, самый быстрый и крылатый изъ всѣхъ демоновъ упоительнаго зла, котораго меня такъ долго учили бояться. Я сказалъ ей только два слова: «что́ ты,
Такъ сидѣли мы довольно долго; никто не замѣчалъ, что мы держимся за руки. Наконецъ вошли гости: докторъ Арванитаки, Куско-бей и два другихъ архонта, Вро́ссо и Ме́ссо. Ихъ провожалъ Бостанджи-Оглу. Я поспѣшно всталъ и почтительно поклонился, но Зельха́ не обратила на нихъ никакого вниманія.
Вро́ссо былъ одинъ изъ самыхъ почтенныхъ нашихъ янинскихъ архонтовъ. Онъ очень недурно понималъ вопросы высшей международной политики. Но въ мелкія интриги мѣстныхъ партій вмѣшиваться не любилъ.
Еще немного погодя пришелъ Несториди, пришли Исаакидесъ и Бакѣевъ.
Наконецъ вышелъ и самъ г. Благовъ. Всѣ окружили его привѣтствуя и всѣ потомъ сѣли; сѣлъ и я въ сторонѣ и внимательно слушалъ. Исаакидесъ первый счелъ долгомъ упомянуть о наказанныхъ оскорбителяхъ моихъ, сеисѣ и софтѣ. Указывая на меня съ улыбкой, онъ сказалъ:
— Мы съ радостью услыхали, что бѣдный Одиссей отмщенъ.
Но льстивый Ме́ссо перебилъ его, стремительно воскликнувъ:
— О, конечно! Ваше сіятельство изволили снизойти до этихъ негодяевъ и удостоили ихъ наказать сами, дабы свѣтъ зналъ, что юноша, который наслаждается россійскимъ покровительствомъ, какъ сынъ вашего драгомана, не можетъ быть оскорбляемъ.
— Что́ жъ мнѣ остаѣалось больше дѣлать? — сказалъ Благовъ. — Я думалъ…
— О, да, понятно! — воскликнулъ Ме́ссо.
Г. Благовъ замолчалъ. Тогда Бакыръ-Алмазъ замѣтилъ.
