— Если уже разсуждать объ этомъ, то прежде всего надо припомнить, что господинъ Благовъ въ теченіе столькихъ мѣсяцевъ жилъ съ пашой прекрасно, ни одного турка ничѣмъ не обидѣлъ и ни на кого въ городѣ не поднималъ руки. Паша могъ бы ихъ наказать административно, по достаточному нравственному убѣжденію…
— И по довѣрію къ русскому консульству, которое вело себя всегда благородно и даже уступчиво по отношенію къ Портѣ, — прибавилъ солидный Вро́ссо.
— Не такъ, какъ нѣкоторые другіе, — прибавилъ г. Благовъ.
Всѣ поняли, что онъ намекалъ на Бреше, улыбнулись, и Ме́ссо, припрыгнувъ на диванѣ, воскликнулъ:
— О, да, понятно, конечно!
А Бакыръ-Алмазъ обвелъ всѣхъ взоромъ и сказалъ:
— Знаемъ, что́ это значитъ!
Мнѣ казалось, что эта обильно расточаемая лесть нѣсколько тяготила консула. При всей сдержанности и нѣкоторой скрытности Благова, при всемъ томъ, что тонъ его былъ почти всегда ровенъ и лицо и взглядъ спокойны, у него было одно свойство, которое обличало его душевное движеніе: онъ легко краснѣлъ. Такъ и въ этомъ случаѣ онъ покраснѣлъ и, обратившись къ Несториди, началъ другой разговоръ:
— Я очень радъ, что вы здѣсь надолго; здорова ли ваша кира-Марія?
Я видѣлъ, какъ у Несториди вздрогнули брови отъ удовольствія, что консулъ даже не забылъ имени его жены, и разговоръ оживился.
Благовъ началъ разсказывать о своемъ путешествіи по Эпиру, Ѳессаліи и Македоніи; говорилъ, какъ ему все понравилось въ Меццовѣ, въ Загорахъ и въ Сулійскихъ горахъ и какъ хорошо, что все это такъ разнородно, такъ самобытно и вмѣстѣ съ тѣмъ такъ одушевлено однимъ и тѣмъ же патріотическимъ эллинскимъ духомъ.
— Мнѣ нравится чрезвычайно оригинальность этого строя, — сказалъ консулъ. — Какъ бы особыя небольшія республики подъ неограниченною, повидимому, властью паши. Я говорю: повидимому, потому что уничтоженіе всѣхъ этихъ мѣстныхъ особенностей и неравномѣрныхъ привилегій, которыя иногда кажутся и не совсѣмъ справедливыми жителямъ тѣхъ округовъ, которые этихъ привилегій не имѣютъ, было бы, однако, очень вредно для общаго хода вашихъ національныхъ дѣлъ. Тогда константинопольской централизаціи было бы легче простирать свое владычество до самаго отдаленнаго села. Пусть лучше поселяне янинскихъ окрестностей и другихъ не привилегированныхъ округовъ, которые находятся въ зависимости отъ беевъ и обязаны платить имъ, пусть лучше они завидуютъ привилегированнымъ жителямъ Загоръ или Меццова, чтобы сохранились по крайней мѣрѣ эти очаги, гдѣ сосредоточена ваша національная жизнь, чѣмъ, уравнивая все, давать просторъ только этой централизаціи на французскій образецъ.
— О, конечно, — воскликнулъ Ме́ссо. — Мы свято должны хранить наши старинные права и даже обычаи, которые суть залогъ нравственности нашей.
— Я говорю не столько о нравственности, сколько о нравахъ, — сказалъ Благовъ.
На это Несториди замѣтилъ такъ:
— Я полагаю, что именно то, что́ вы, господинъ консулъ, зовете нравами, и служитъ хранилищемъ даже нравственности въ нашихъ семьяхъ, нравственности, которою мы, греки, такъ дорожимъ. Единство нравовъ и обычаевъ даетъ, напримѣръ, крѣпость и опредѣленность общественному мнѣнію.
Вро́ссо перебилъ его съ улыбкой:
— Господинъ Несториди въ сочиненіи своемъ о Загорахъ, которое онъ надѣется скоро издать, является строгимъ защитникомъ народныхъ танцевъ, праздничныхъ обрядовъ и даже дѣтскихъ игръ мѣстнаго происхожденія.
Несториди прервалъ его, говоря:
— Да, я утверждаю даже большее; я говорю въ этомъ трудѣ моемъ, что измѣнять у насъ въ Загорахъ восточную одежду на европейскую несообразно съ климатомъ и что отъ перемѣны этой можетъ пострадать общественное здоровье. Хотя я и самъ подчинился этой вредной модѣ и надѣлъ европейскую одежду, но нахожу, что мы всѣ должны были бы одѣваться такъ, какъ одѣтъ молодой человѣкъ (онъ указалъ на меня, и я почтительно всталъ).
На это возразилъ Исаакидесъ, что въ такой варварской странѣ, какъ Турція, никакой нѣтъ возможности одѣваться порядочному человѣку по-восточному и будто бы меня, напримѣръ, не такъ бы легко рѣшились прибить турки, если бъ я носилъ европейскую одежду.
Ме́ссо поспѣшилъ замѣтить на это:
— Однако сіятельнѣйшій господинъ консулъ потщился и сумѣлъ извлечь изъ этого печальнаго обстоятельства большую пользу. Всѣ люди, считаю долгомъ это присовокупить, обратили особенное вниманіе на то, что ваше благородіе были безъ оружія и безъ кавассовъ и, несмотря на цѣлую толпу мусульманъ, дали имъ публичное наставленіе.
И, обращаясь ко мнѣ, онъ прибавилъ еще:
— И этотъ молодой человѣкъ, какъ слышно, велъ себя истиннымъ паликаромъ.
