Одиссей Полихроніадесъ полностью

— Zito! Zito Россія! Zito Австрія! Zito Эллада! Ура, господинъ Благовъ! Да здравствуетъ господинъ Ашенбрехеръ! Zito, господинъ Киркориди! Zito, Zito!

— Музыку! — воскликнулъ господинъ Благовъ.

Музыка заиграла героическую пѣснь, стаканы звенѣли, архонты продолжали кричать: Zito, Zito! Консулы стоя благодарили и кланялись.

Господинъ Благовъ, увидавъ меня, подалъ мнѣ полстакана вина и сказалъ:

— И ты пей, и ты кричи Zito!

И я пилъ, и я кричалъ Zito.

Послѣ рѣчи Хаджи-Хамамджи и всѣхъ этихъ тостовъ вечеръ еще болѣе оживился. Кольйо и кавассы разносили вино, кофе и сладкое; огни все сіяли; музыка все играла; печи все топились, и чугунъ ихъ раскалялся все краснѣе.

Танцовщицы танцовали то по очереди, выходя одна за другою, то всѣ разомъ. Подъ звонъ музыки, все болѣе и болѣе громкой, подъ унылое пѣніе цыганъ и подъ ихъ радостные, дикіе возгласы, къ которымъ присоединялись часто восторженные голоса архонтовъ, выходили одна за другой: Эисме́, Ферземинъ и Зельха́. То наша нарядная царевна кружилась долго на мѣстѣ, бряцая своими тарелочками и поднимая высоко руки въ шелковыхъ перчаткахъ; то изъ-за нея являлась, прыгая, бѣлая и стройная Ферземинъ, также простирая руки съ звонками и также кружась; и она снова удалялась, обойдя Зельху́, а на мѣсто ея выходила Эисме́, широко и мягко ступая; и она звонила, и она кружилась, и она выгибалась назадъ, гордо сверкая узкими черными очами. А сынокъ ея, въ фескѣ и широкой одеждѣ, кружился между ними, какъ маленькій дервишъ мевлеви́, такъ искусно, что ни разу ни въ чемъ не ошибся и не помѣшалъ ни одной изъ нихъ. И едва только обращалась къ намъ спиной суровая Эисме́, опять съ другой стороны, закинувъ голову назадъ и на сторону, прыгала Ферземинъ, и опять Зельха́ восхитительно гнулась вся назадъ предъ нами, какъ нѣжная вѣтвь молодого растенія… И снова кружился мальчикъ въ зеленой ряскѣ. И цыгане, сами одушевляясь ихъ пляской; вскрикивали пронзительно, и все громче и громче била старуха въ тамбуринъ…

Я сидѣлъ въ большомъ креслѣ какъ упоенный и ни о чемъ уже не думалъ. Мнѣ казалось, что я былъ не на землѣ! Я слышалъ звонъ и пѣсни, видѣлъ танцовщицъ и не видѣлъ ихъ… я слышалъ старшихъ: «Браво, Зельха́! браво! Zito, Ферземинъ! Эисме́, однако, пляшетъ лучше ихъ всѣхъ… Хорошо! аферимъ88, дитя мое, аферимъ! Еще, еще! Браво!..» Но кто кричалъ — я уже не разбиралъ и видѣть не могъ. Г. Благовъ, проходя мимо меня, спросилъ: «Ну что́, Одиссей?» И, не дождавшись моего отвѣта, пошелъ дальше; я вскочилъ и потомъ, опустившись опять въ кресло мое, предался снова созерцательному, тихому восторгу.

Наконецъ меня вывелъ изъ этого полусна Исаакидесъ. Онъ коснулся рукой плеча моего и, подавая мнѣ газету, шепнулъ:

— Прочти послѣ, Одиссей, здѣсь идетъ рѣчь о тебѣ.

— Обо мнѣ? — спросилъ я съ изумленіемъ.

— Да, о тебѣ! — отвѣчалъ Исаакидесъ, улыбаясь. — Это изъ Аѳинъ; секретно. Поди, прочти. Но прошу тебя, милый сынъ мой, напиши еще разъ отцу за Дунай, чтобъ онъ возвращался скорѣе. Ты видишь, какой господинъ Благовъ дѣятельный; онъ разомъ наше дѣло съ Шерифъ-беемъ покончитъ.

Я взялъ газету, ушелъ поспѣшно въ мою комнату и сталъ читать. Корреспонденція изъ Эпира была обозначена крестикомъ. Вотъ что́ въ ней было:

«Христіанство рѣшительно подавлено въ Турціи. У насъ въ Эпирѣ христіанинъ — парія, которому запрещено имѣть человѣческія права. Всѣ народы просвѣщенной Европы живутъ въ XIX вѣкѣ: только злополучные греки продолжаютъ влачить свое плачевное существованіе среди мрака среднихъ вѣковъ! Увы! Гатти-гамаюны и гатти-шерифы — слова, лишенныя смысла! Пусть не говорятъ намъ объ ужасахъ, совершаемыхъ друзами мусульманами въ Дамаскѣ, Горанѣ и другихъ мѣстностяхъ Сиріи! Здѣсь въ нашей несчастной странѣ не сразу хотятъ истребить христіанъ; здѣсь турки стараются постепенно довести ихъ до отчаянія и гибели. Это еще вѣрнѣе, потому что менѣе привлекаетъ вниманіе общественнаго мнѣнія Европы; кабинеты великихъ державъ, не видя предъ собою потоковъ крови, остаются равнодушными и не спѣшатъ смыть позорное пятно варварскаго владычества съ европейской карты».

Далѣе описывалась кратко, но со всевозможными преувеличеніями, исторія Назли и мои приключенія… Упомянуто было опять и о казни «невиннаго юноши» (и опять не сказано было, что его звали Саидъ, что онъ турокъ, а не грекъ). Про меня было написано такъ: