«Благородный этотъ юноша, по имени Одиссей Полихроніадесъ, отчизной не будетъ забытъ! Всѣ проливали слезы при видѣ отроческой красоты его, изувѣченной звѣрскими побоями изверговъ. Яніоты толпами окружали его страдальческій одръ. Жизнь его долго была въ крайней опасности. Его почтенная матерь, можетъ быть, навсегда разстроила свое здоровье, видя его на одрѣ. Мужественный юноша однако оставался вѣренъ идеѣ, одушевлявшей его. Онъ сказалъ друзьямъ, окружавшимъ его: «Я счастливъ, досточтимые господа мои, что пострадалъ такъ жестоко за вѣру и родину!» Наконецъ усилія почтенныхъ врачей возстановили его здоровье, и эпироты могутъ поздравить себя, что у нихъ однимъ благороднымъ патріотомъ больше. Да здравствуетъ молодой Одиссей Полихроніадесъ, и да хранитъ Богъ благороднаго юношу для блага христіанскаго Востока!»
Я положилъ газету на столъ. Этотъ тонъ, эти слова для меня были столь неожиданны, столь высоки, что я, подавленный ими, не ощущалъ въ первую минуту даже и радости, я сталъ вдругъ задумчивъ и, вздохнувъ глубоко, еще разъ съ уваженіемъ перечелъ корреспонденцію.
«Однако, — воскликнулъ я мысленно, наконецъ, — однако это что-то ужъ слишкомъ! Боже, за что́ Ты вознесъ мой рогъ такъ высоко передъ лицомъ всѣхъ людей?»
И я въ третій разъ посмотрѣлъ на свое имя. Чисто, ясно: — Одиссей Полихроніадесъ. Это я! и гдѣ жъ? На какихъ скрижаляхъ неизгладимо изсѣчены эти дорогіе мнѣ звуки? На столбцахъ періодическаго изданія, въ которомъ тутъ же рядомъ, рядомъ со мной, безбрадымъ отрокомъ, красуются монархи, полководцы, писатели великіе и политическіе мужи нашего вѣка! Да, повыше я читаю: «Тогда именуемый Яни Акостанъ-дудаки лодочникъ сказалъ матросу Маттео: «Я разобью тебѣ, оселъ, морду». На что́ матросъ Маттео отвѣчалъ ему: «А я кишки тебѣ вырву и тогда…»
Нѣтъ, это глупо. Выше:
«Наши министры точно маскарадные шуты…»
Нѣтъ, ниже:
«Хлопокъ, привозимый изъ Америки…»
Нѣтъ! Вотъ пошли короли:
«Его величество король Викторъ-Эммануилъ возвратился въ Туринъ».
Вотъ Гарибальди, вотъ императоръ Наполеонъ въ трехъ мѣстахъ, волненіе въ Навпліи, вотъ самъ султанъ! И рядомъ со всѣми ними ты, мой Одиссей, увѣнчанный лаврами патріотизма.
Да! А говорятъ еще, что Исаакидесъ человѣкъ скверный и глупый; а онъ вотъ что́ сдѣлалъ. Нѣтъ, я вижу, что эти люди судили поверхностно, что онъ замѣчательный политическій писатель и надежный другъ. И, размышляя такъ, я рѣшилъ, что завтра же пошлю эту газету къ матери въ Загоры, и вышелъ опять въ гостиную.
Танцы прекратились, и Зельха́ обходила гостей съ тамбуриномъ, собирая деньги. Она хорошо уже знала порядокъ и правила политическихъ приличій. Прежде всего она подошла не къ хозяину, а къ представителю другой великой державы — Ашенбрехеру; чуть улыбаясь и глядя на него немного какъ будто свысока, она тихо опустилась къ нему на колѣни и обвила рукой ему шею. Ашенбрехеръ съ любезностью поспѣшилъ положить ей серебряный меджидіе. Зельха́ поблагодарила его движеніемъ руки и, вставъ съ его колѣнъ, почти перепрыгнула въ объятія Киркориди. Греческій консулъ, отстраняя ее, ласково сказалъ ей: «Не сиди у меня долго, дитя мое; у меня неловко: ты видишь, какъ я толстъ. Иди себѣ дальше». И онъ положилъ ей тоже меджидіе.
Благовъ махнулъ ей тихонько рукой, чтобъ она проходила мимо его. Я замѣтилъ, что Ашенбрехеръ сказалъ тогда, обращаясь къ Киркориди:
«М-сье Благовъ лицемѣрнѣе и искуснѣе насъ; онъ бережетъ все лучшее для свиданій съ глазу на глазъ».
Греческій консулъ лукаво подмигнулъ въ сторону Благова и подтвердилъ слова Ашенбрехера греческою пословицей: «Извѣстно, что волкъ тумана ищетъ».
— Вы ошибаетесь господа, — возразилъ Благовъ какъ будто весело, но я видѣлъ, что ему было стыдно и онъ желалъ перемѣнить разговоръ; онъ подозвалъ меня и тихонько приказалъ мнѣ сходить и справиться у людей, есть ли все, что́ нужно къ ужину? Чтобы денегъ не жалѣли и чтобы было всего много. Я сбѣгалъ, узналъ, что все въ порядкѣ и все хорошо; доложилъ объ этомъ на ухо консулу и, на случай новыхъ порученій, оперся сзади его на высокую рѣзную спинку кресла. Разговоръ о маленькой
— Вѣрно одно, что она хорошѣетъ, бѣлѣетъ и полнѣетъ, — говорилъ Ашенбрехеръ. — Лѣтомъ она была ребенокъ въ родѣ этого сына Эисме́, который кружится и пляшетъ только потому, что такъ велитъ мать. А у этой дѣвушки уже теперь замѣтны и въ танцахъ томленіе и нѣга, которыхъ прежде у ней не было. Румянецъ ея теперь сталъ очень нѣженъ и хорошъ.
— У нея на щекахъ краска, — сказалъ Киркориди.
— О! едва ли, — возразилъ Ашенбрехеръ.
— Есть краска, есть, — закричала изъ угла Ферземинъ.
— Что́ ты врешь, собака! — возразила ей мать Зельхи́. — Нѣтъ у нея краски! Нѣтъ!
Ашенбрехеръ рѣшился сдѣлать испытаніе; онъ позвалъ Зельху́, которая въ эту минуту собиралась уже сѣсть на колѣни Бакѣева, взялъ ее за руку, спросилъ ея платокъ и началъ тереть ей щеки. Она не сопротивлялась и самодовольно подставляла ему лицо. На платкѣ не было ничего, и Зельха́, сдѣлавъ австрійскому консулу небольшую гримасу, спросила:
— Что́, есть? Что́, нашелъ?
