Въ тотъ же вечеръ Исаакидесъ далъ отцу моему двѣсти лиръ и вексель на Рауфъ-бея. О пожарѣ и о скоромъ отъѣздѣ отца онъ все еще и не подозрѣвалъ ничего, и когда отецъ сказалъ ему, что не такъ-то пристойно будетъ новому драгоману начинать службу съ защиты собственнаго процесса въ торговомъ судѣ, Исаакидесъ сказалъ: «Это правда; это вы хорошо говорите. Подождемъ двѣ недѣли! Сказать и то, что такъ какъ Благову не будетъ охоты удалитъ васъ, потому что онъ васъ любитъ, то при немъ будетъ и лучше для тяжбы, онъ защищать дѣла умѣетъ, разумѣется, искуснѣе, чѣмъ бѣдный м-сье Бакѣевъ. У Бакѣева одно слово: «это возмутительно!» А толку мало; хоть онъ и другъ мнѣ: «
Такъ успокоился Исаакидесъ; и мы съ отцомъ тоже спокойнѣе взялись тогда за мое устройство въ Янинѣ и за приготовленіе къ отъѣзду на Дунай.
Всѣ страданія отца и всѣ заботы его о тяжбахъ, о нуждахъ, о торговлѣ нашего дома не могли, однако, заставить его на мигъ забыть о моемъ устройствѣ въ Янинѣ, то-есть о такомъ устройствѣ, которое могло бы быть и надежно и безвредно для моей нравственности.
О домѣ г. Благова отецъ въ первые дни запретилъ и думать. Образъ жизни въ русскомъ консульствѣ казался ему слишкомъ открытымъ и шумнымъ для той ученической и трудовой жизни, которой и долженъ былъ (да и самъ хотѣлъ отъ всего сердца) предаться.
О самомъ Благовѣ отзывался хорошо не одинъ только Коэвино, но очень многіе.
Люди говорили, что политики его еще нельзя было ясно понять въ теченіе какихъ-нибудь четырехъ мѣсяцевъ его службы въ Эпирѣ. Замѣчали всѣ, однако, что онъ сразу умѣлъ очень понравиться пашѣ, и вотъ по какому, можетъ быть и ничтожному, поводу.
Г. Благовъ очень любитъ простой народъ. «Онъ, кажется, демократъ» (такъ говорили наши греки; но они ошибались).
Разъ было гулянье за городомъ. Народу было много. Благовъ пришелъ туда съ Бакѣевымъ, съ Коэвино, съ Бостанджи-Оглу и нѣсколькими другими гостями; съ двумя кавассами, со слугами, разодѣтыми по праздничному, въ золотыя куртки и фустанеллы чистыя какъ снѣгъ; съ коврами разноцвѣтными, съ чаемъ, русскимъ самоваромъ, фруктами и виномъ; самъ расфранченный по-русски въ бархаты и выпустивъ красную шелковую рубашку поверхъ шальваръ. Велѣлъ разостлать ковры въ тѣни; послалъ за музыкой, выбралъ лучшихъ юношей изъ толпы, чтобъ они плясали около него албанскія пляски. Молодцы пили вино, пѣли и плясали во здравіе консула; г. Благовъ пилъ свой чай и кофе съ друзьями на коврахъ. Пришелъ старикъ Хаджи-Сулейманъ (тотъ самый дервишъ съ алебардой, который меня напугалъ); Благовъ посадилъ его съ собой на коверъ, угощалъ его чаемъ и далъ ему свѣжую розу подсунуть на вискѣ подъ колпакъ.
Народъ весь, и христіане, и турки, и евреи, всѣ радовались на благородное консульское веселье. Составила вся толпа широкій, преширокій кругъ; передніе посѣли на землю, чтобы заднимъ не мѣшать смотрѣть, и полиція турецкая сидѣла тутъ же и веселилась.
Говорятъ, что это было прекрасно!
Проѣхалъ тоже по дорогѣ около этого мѣста г. Бреше съ женой; оба верхами. Заптіе тотчасъ же въ испугѣ повскакали; встали и христіане нѣкоторые; но г. Благовъ сказалъ громко своимъ кавасамъ:
— Скажите имъ, чтобъ они сидѣли смирно и веселились, когда я тутъ.
Такъ злой французъ и проѣхалъ мимо, замѣченный только на минуту. Хотѣлъ, кажется, и австрійскій консулъ, бѣдный, показаться народу. Вышелъ толстякъ съ женой и шестью дѣтьми своими. Такъ они и прошли, никто на нихъ и не взглянулъ даже. Только одна старуха сказала: «Вотъ какъ эту франкису, католичку эту, благословилъ Богъ! сколько дѣтей! А у твоей дочери ни одного нѣтъ».
Все такъ было мирно и весело. Немного было испортилось дѣло на минуту, но г. Благовъ и то поправилъ сейчасъ же. Одинъ пожилой грекъ, который долго жилъ въ Египтѣ и умѣлъ танцовать по-арабски, закричалъ изъ круга дервишу Хаджи-Сулейману, не хочетъ ли онъ вмѣстѣ проплясать.
Хаджи-Сулейманъ былъ родомъ феллахъ. Онъ согласился и сталъ съ греками плясать. Разбѣгались они и сбѣгались по-арабски долго; потомъ грекъ, желая, по глупости своей, надъ столѣтнимъ дервишемъ позабавиться, толкнулъ его; тотъ ему отвѣтилъ, и началась борьба. Грекъ былъ роста большого, силенъ и лѣтъ не старше пятидесяти; онъ шутилъ, но дервишъ сердился и начиналъ уже драться крѣпко, видя, что не можетъ одолѣть грека. Г. Благовъ тотчасъ же понялъ, что такого рода игры не удобны предъ толпою разновѣрною, разнородною. Когда грекъ повалилъ дервиша, Благовъ закричалъ ему по-гречески: «брось его, дуракъ; чему ты обрадовался? Что поборолъ столѣтняго старца! Попался бы ты ему лѣтъ двадцать тому назадъ, онъ показалъ бы тебѣ, каковъ онъ былъ прежде!»
Грекъ нашъ вскочилъ и скрылся въ толпу; а Хаджи-Сулейманъ важно возвратился къ благородному обществу на ковры и сѣлъ около консула.
