Одиссей Полихроніадесъ полностью

Турки хвалили доброе сердце г. Благова, а греческіе архонты хвалили его умъ. «Могли бы отъ неосторожности ссора и скандалъ великій выйти. Наши греки, египетскіе работники, головорѣзы великіе; и турокъ было довольно много на гуляньѣ. Умный человѣкъ г. Благовъ!»

Молодцы христіане, которые плясали на гуляньѣ, пришли послѣ въ консульство и тамъ праздновали до полуночи, пили, плясали опять на дворѣ и пѣли разныя пѣсни. Одинъ изъ нихъ бросилъ вверхъ пустой стаканъ выше дома, и стаканъ не разбился.

Тогда всѣ молодцы закричали: «Zito! Да здравствуетъ Россія! Крѣпка она! Zito!»

Г. Благовъ вышелъ на балконъ, посмѣялся съ ними и отпустилъ ихъ говоря: «Смотрите, не буяньте, а то попадетесь туркамъ». И легъ спать. Только что онъ легъ, вдругъ въ двери консульства стучатъ. Что́ такое? Матери молодцовъ пришли и плачутъ, что ихъ сыновей турки въ тюрьму заперли. Г. Благовъ успокоилъ этихъ женщинъ и самъ поутру вставъ поѣхалъ къ пашѣ.

— Мнѣ очень жаль, — сказалъ онъ ему, — что въ самомъ началѣ нашего знакомства уже случаются непріятности.

Разсказалъ, какъ у него народъ пѣлъ на дворѣ и какъ заперли молодцовъ.

— Здѣшній эпирскій простой народъ, и мусульмане и греки, всѣ драчуны и буяны, я ихъ знаю, — сказалъ ему паша смѣясь. — Они любятъ всякія исторіи. Эти шалуны были безъ фонаря и кричали на улицѣ. Когда заптіе ихъ остановили, они выругались, и часть ихъ ушла, а двое попались. Они бранили полицію.

На это Благовъ отвѣчалъ:

— Я не имѣю офиціальнаго права защищать турецкихъ подданныхъ и вѣрю, что эти мальчишки виноваты сами; но знаете что́? Хорошо ли для васъ самихъ, для турецкой власти, чтобы народъ говорилъ: «Не за то, что мы бранились насъ заперли, а за то, что мы именно у русскаго консула веселились. Намъ и веселиться съ единовѣрцами нельзя!»

— Это я и самъ понимаю и хочу забыть это дѣло въ угоду вамъ, — сказалъ паша. Онъ позвалъ офицера и велѣлъ ихъ выпустить.

Съ этой минуты паша и Благовъ сошлись.

Паша хвалилъ его и за тактъ, съ которымъ онъ не далъ разыграться страстямъ при себѣ на гуляньѣ (ибо, конечно, онъ узналъ все объ исторіи съ дервишемъ), и за то, что онъ такъ добродушно угощаетъ этого юродиваго дервиша, не дѣлаетъ различія между своими едіновѣрцами и турками, за то, наконецъ, что онъ такъ деликатно и тонко выхлопоталъ прощеніе молодымъ повѣсамъ нашимъ.

Всѣ говорили, что старый паша съ тѣхъ поръ уже очень полюбилъ г. Благова и что онъ предпочитаетъ его всѣмъ остальнымъ консуламъ. Самъ онъ бываетъ у него рѣдко, боясь возбудить зависть другихъ агентовъ, къ которымъ у него нѣтъ и охоты даже ѣздить часто; но онъ ужасно радъ, когда Благовъ приходитъ къ нему; вскакиваетъ, спѣшитъ къ нему навстрѣчу съ крикомъ: «Милости просимъ, милости просимъ!» угощаетъ его турецкими пирожками, совѣтуется съ нимъ насчетъ своихъ археологическихъ занятій и съ удовольствіемъ дѣлаетъ ему хатыръ45 тамъ, гдѣ только можетъ.

Чувалиди, который, несмотря на всю свою важность и медленность, умѣлъ иногда очень хорошо передразнивать людей, презабавно представлялъ, какъ паша хвалилъ всѣхъ консуловъ. Всѣ они у него хорошіе люди; каждый «эи-адамъ!», но, хваля ихъ, старикъ такъ искусно умѣлъ мѣнять тонъ и выраженіе лица, что каждый понималъ всю глубокую разницу его чувствъ и скрытыхъ мнѣній.

Надо было видѣть, какъ умѣлъ Чувалиди, сидя на диванѣ, подражать ему, какъ у него, удивительно быстро мѣнялись лицо и голосъ.

Про Корбетъ де-Леси, напримѣръ, Рауфъ-паша говорилъ снисходительно и сострадательно:

— Эи-адамъ! Хорошій человѣкъ! старичокъ.

Про Киркориди, эллина, сухо и равнодушно: «эи-адамъ».

Про австрійскаго консула серьезно и значительно:

— Эи-адамъ. Очень хорошій человѣкъ; уступчивый, сговорчивый, вчера онъ мнѣ сдѣлалъ большую уступку.

Про г. Бреше съ досадой и безпокойствомъ:

— Эи-адамъ! Хорошій человѣкъ. Что́ будемъ дѣлать! Франція очень сильная держава!

Но когда рѣчь заходила о Благовѣ, Рауфъ-паша восклицалъ съ восторгомъ:

— А! Благовъ, прекрасный молодой человѣкъ! Прекрасный! Пріятный молодой человѣкъ, откровенный, умный! Это садъ, увѣряю васъ, садъ, а не человѣкъ.

Говорятъ, будто бы паша даже часто обнималъ и цѣловалъ Благова и звалъ его: «сынъ мой!»

Вліяніе сильное имѣли на пашу только Благовъ и Бреше. Англичанинъ и австріецъ охотно сами ему во всемъ почти уступали, — одинъ по равнодушію и лѣни, другой по личной боязливости и вслѣдствіе слабой поддержки отъ интернунція. Киркориди тоже уcтупалъ пашѣ нерѣдко, хотя и поневолѣ. Самъ онъ былъ довольно тонокъ и очень твердъ; но Греція была слаба и вѣчно враждебна.

Рауфъ-паша угождалъ только двумъ агентамъ: Бреше — изъ страха и личнаго, и политическаго, а Благову — изъ политическаго страха и изъ душевной къ нему симпатіи.

Къ тому же люди говорили, что Благовъ, когда захочетъ, такъ умѣетъ быть очень рѣшительнымъ и твердымъ.