Благовъ въ короткое время успѣлъ также пріобрѣсти и расположеніе, конечно, не всѣхъ, но многихъ архонтовъ янинскихъ. Они приходили въ консульство съ утра. И г. Благовъ принималъ ихъ всѣхъ равно и просто: пилъ при нихъ свой чай, смѣялся, разспрашивалъ новости, выслушивалъ жалобы, самъ разсказывалъ имъ много, и если не всегда могъ помочь, то старался ободрить и утѣшить. Часто обѣдали у него наши греки-купцы, доктора, учителя. Часто въ консульствѣ играла музыка; и самъ г. Благовъ дѣлалъ грекамъ нерѣдко визиты; по вечерамъ у него иногда консулы или архонты наши играли въ карты далеко за полночь. Проигрывалъ онъ какъ будто охотно и не огорчался. Большія ворота консульства были съ утра до ночи настежь открыты по его приказанію; нищихъ не отгоняли никогда, и жизнь, и движенье, и дѣятельность, разговоры и шумъ въ этомъ домѣ не прекращались ни на мигъ.
Отцу моему очень нравилось все, что́ онъ слышалъ о г. Благовѣ, и онъ говорилъ, слушая эти разсказы:
— Вотъ консулъ! вотъ молодецъ!
Но меня отдавать въ такой шумный и веселый домъ онъ, разумѣется, не желалъ: «Всякому свое мѣсто!» говорилъ онъ.
Особенно одно обстоятельство было ему не по вкусу.
При одной труппѣ янинскихъ цыганъ-музыкантовъ была пожилая танцовщица мусульманка, и у нея была молоденькая дочка Зельха́.
Зельха́ имѣла отъ роду всего четырнадцать лѣть; собой она была то, что́ турки зовутъ
Другіе говорили, что это ложь и что Зельха́ дѣвушка.
Вотъ эту Зельху́ г. Благовъ очень ласкалъ и баловалъ; это была его любимая танцовщица на всѣхъ вечерахъ и пикникахъ, которые онъ давалъ у себя или за городомъ.
Зельха́ стала скоро нарядна какъ картинка; у нея были голубыя, лиловыя, красныя юбки съ большими цвѣтами и золотою бахромой, курточки шитыя, фески новыя съ голубыми кистями; шея ея была вся убрана австрійскими червонцами и турецкими лирами, и, незадолго до своего отъѣзда въ Загоры, г. Благовъ далъ ей огромную золотую австрійскую монету въ шесть червонцевъ, чтобы носить напереди ожерелья.
Когда у нея спрашивали: «Зельха́, дитя мое, откуда у тебя столько золота на шеѣ?» она отвѣчала: «Мнѣ его отецъ мой московскій далъ».
Молодые греки, которые вмѣстѣ съ ней иногда у Благова плясали, звали ее: «Турецкій червонецъ съ россійской печатью».
Турки въ городѣ тоже смотрѣли на эту дружбу довольно благосклонно и смѣялись.
Самъ старикъ Рауфъ-паша разъ пошутилъ съ дѣвочкой этой. На одномъ турецкомъ пиру Зельха́ по приказанію хозяина подала пашѣ на подносѣ водку. Паша тихонько спросилъ ее: «Ну, какъ идутъ дѣла съ русскимъ?»
Зельха́ отъ ужаса чуть не уронила подносъ; онѣ обѣ съ матерью едва дождались окончанія вечера, до утра проплакали, а поутру пришли въ консульство и закричали:
— Аманъ! аманъ! Мы погибли! Насъ въ далекое изгнаніе пошлютъ!.. Грѣхъ великій у насъ такія дѣла…
Благовъ очень этому смѣялся, и конечно никто танцовщицу и не думалъ тревожить.
Люди, которые знали дѣло близко, увѣряли, что отношенія эти между молодымъ консуломъ и танцовщицей совершенно невинны и чисты. Просто турецкое дитя очень занимаетъ консула новизной рѣчей своихъ, капризовъ и разныхъ ужимокъ. И онъ жалѣетъ ее къ тому же.
Коэвино, напримѣръ, ручался за Благова и клялся, что Благовъ любитъ и жалѣетъ Зельху́ платонически.
— Благовъ веселъ, — говорилъ докторъ, — но очень благороденъ и нравственъ, а Зельха́ слишкомъ молода. Но Благовъ сходенъ со мной, онъ любитъ все оригинальное, выразительное, особенное. О! я увѣренъ, онъ любитъ Зельху́ идеально, за то, что она мусульманка, дика и дерзка и ничего не знаетъ. Онъ говорилъ мнѣ самъ: «Я васъ, Коэвино, люблю, ха! ха! ха! Да! я васъ, Коэвино, люблю за то, что вы безумецъ и оригиналъ»… О! Благовъ! о! мой артистъ… О! мой рыцарь! О! прекрасный Благовъ…
Такъ объяснялъ Коэвино отношенія консула къ молодой турчанкѣ. Такъ было и въ самомъ дѣлѣ, но не всѣ этому вѣрили.
И отецъ мой сказалъ доктору: «Все это хорошо, но не для насъ. Консулы люди большіе и могутъ имѣть свои фантазіи, а я человѣкъ неважный и желаю, чтобы сынъ мой жилъ въ домѣ скромномъ и тихомъ».
Я тогда подумалъ, что отецъ нарочно такъ сказалъ, чтобы вызвать доктора на предложеніе помѣстить меня въ одной изъ нижнихъ комнатъ; но тутъ же убѣдился, что это ошибка. Докторъ дѣйствительно помолчалъ, поморгалъ бровями, поглядѣлъ на насъ въ pinse-nez, еще помолчалъ, а потомъ съ нѣкоторымъ волненіемъ спросилъ: «А у меня нѣсколько времени жить онъ не можетъ?»
Отецъ поблагодарилъ его и отвѣчалъ, что подумаетъ. «Какъ бы не обременить тебя, и къ тому же отъ училища далеко».
