Докторъ, по всему было замѣтно, очень обрадовался. Что касается до меня, то мнѣ уже надоѣла эта нерѣшительность, эти ожиданія и перемѣны. Къ умной Гайдушѣ за всю эту недѣлю я расположился всѣмъ сердцемъ и очень любилъ слушать ея пѣсни, остроты и разсказы. Доктора тоже пересталъ бояться. Я охотно остался бы въ этомъ просторномъ домѣ и сидѣлъ бы часто у окна, любуясь на зеленую площадь, покрытую старыми плитами еврейскаго кладбища, на турецкую большую караульню и на прохожій и проѣзжій народъ.
Я и сказалъ отцу наединѣ:
— Отецъ, отчего жъ бы и здѣсь не остаться, если докторъ хочетъ?
— Оттого, что не надо, — отвѣчалъ отецъ, и я замолчалъ.
Отчего жъ не надо? Что́ за перемѣна? Я пересталъ бояться, а отецъ испугался чего-то. Безнравственности? Отношеній доктора съ Гайдушей? Но Гайдуша хрома, худа, постарѣла. Примѣръ не искусительный, и, живя одинъ въ городѣ, посѣщая друзей и молодыхъ товарищей, я увижу, если захочу, какіе-нибудь пороки болѣе соблазнительные и страшные своей привлекательностью? Не то это было!
Отецъ испугался, это правда; но чего? Онъ за эти дни узналъ отъ людей, отчего у Гайдуши на лѣвой щекѣ шрамъ небольшой, отчего у нея ротъ чуть-чуть искривленъ, когда она улыбается, и какъ года два тому назадъ у доктора горѣлъ домъ. Я тоже замѣтилъ и шрамъ и улыбку странную, слышалъ что-то еще въ Загорахъ объ этомъ пожарѣ, но не обратилъ ни на то, ни на другое большого вниманія.
Года два тому назадъ и прежде еще хаживалъ къ доктору въ домъ одинъ молодой столяръ. Онъ чинилъ потолки, мебель, двери, окна и съ Гайдушей былъ очень друженъ. Однажды послѣ полуночи, на самую великую утреню Пасхи, когда почти всѣ христіане были по церквамъ, увидалъ одинъ еврей пламя въ зеленомъ домѣ имама. «У Коэвино горитъ!» закричалъ онъ, и тогда вмѣстѣ съ нимъ бросилось двое турецкихъ жандармовъ изъ караульни и нѣсколько гречанокъ сосѣднихъ. Дверь выломали и погасили огонь. Докторъ былъ въ церкви, и домъ казался пустымъ. Но, заглянувъ въ одну изъ комнатъ, люди съ ужасомъ увидали на полу окровавленное тѣло Гайдуши. У нея на шеѣ и на щекѣ были раны; волосы вырваны клоками, и крови вытекло изъ нея такъ много, что платье и тѣло ея были прилипши къ полу. Однако замѣтили въ ней признаки жизни; побѣжали люди въ разныя стороны. Пришли доктора; пришли турецкіе чиновники; англійскій драгоманъ и кавассы. (Коэвино былъ подданный Іоническихъ острововъ.) Гайдуша ожила, и началось слѣдствіе. Убійца былъ столяръ; онъ и не долго отпирался; но увѣрялъ, что Гайдуша пригласила сама его этою ночью, чтобы вмѣстѣ ограбить доктора и убѣжать съ нимъ («такъ какъ она меня любила», сказалъ въ судѣ столяръ); онъ увѣрялъ еще, что она напоила его пьянымъ и потомъ деньгами захотѣла завладѣть одна. Это показалось неправдоподобнымъ. Гораздо было естественнѣе и проще объясненіе Гайдуши: она признавалась, что можетъ быть и была нѣсколько расположена къ столяру, что онъ даже хотѣлъ на ней жениться; но грабить онъ вздумалъ самъ; началъ ломать ящикъ комода, въ которомъ у Коэвино лежало золото; она вступилась за собственность своего «хозяина, отца и благодѣтеля, который (такъ она и въ судѣ выразилась) ее дурой деревенской и сиротой въ домъ взялъ и человѣка изъ нея сдѣлалъ». Она вступилась, и тогда завязалась между нею и грабителемъ борьба на жизнь или смерть. Докторъ пламенно отстаивалъ вездѣ Гайдушу, и предъ турками и у консуловъ, прося ихъ поддержки. Столяра осудили работать въ тюрьмѣ янинской въ цѣпяхъ на нѣсколько лѣтъ и уплатить Гайдушѣ изъ заработковъ значительную сумму.
Однако дѣло многимъ все-таки казалось темнымъ. «Отчего же она не звала на помощь? Отчего она не кричала? говорили иные люди… Борьба видимо была долгая и тяжелая; Гайдуша ужасно смѣла и сильна, несмотря на свою худобу и малый ростъ». Такъ разсуждали иные люди… Отецъ готовъ былъ больше вѣрить доктору и Гайдушѣ; онъ говорилъ, что столяръ могъ съ начала самаго зажать ей ротъ или сдавить ей горло; и, видѣвъ преданность ея доктору и его хозяйству, вспоминая ихъ долгую жизнь вмѣстѣ, отецъ говорилъ: «Не думаю, чтобы женщина, которая не беретъ жалованья у человѣка за столько лѣтъ, вздумала грабить его! Но… но… лучше подальше отъ домовъ, гдѣ случаются подобныя дѣла!»
Позднѣе онъ объяснилъ мнѣ и больше.
— Ты тогда только что сталъ подрастать и былъ уже очень красивъ. Гайдуша женщина страстная, рѣшительная, бурная… Я боялся, дитя мое, за тебя.
Вотъ была та неизвѣстная мнѣ тогда причина, которая вооружила отца моего противъ докторскаго дома.
Мнѣ было очень это досадно тогда; я хмурился и грустилъ размышляя:
«Два дома веселыхъ въ Янинѣ, я слышу, есть: консульство русское и докторскій домъ, и въ нихъ-то мнѣ жить не дозволено! Нѣтъ, видно, мнѣ бѣдному счастья хорошаго въ этомъ городѣ!»
