Шпалера гарибальдийцев, пиччотти и guerriglièri,[26] вооруженных ружьями всех образцов, от крепостного ружья с подсошкой до пистолетного ствола, прикрепленного к деревянной палке и стрелявшего при помощи фитиля, растянулась от Королевского дворца до Мола.
Кратчайшим путем должна была бы стать улица Толедо, однако напротив кафедрального собора ее перегораживали обломки дворца Карини, и такие же преграды затрудняли проезд еще в двух местах.
Так что приходилось ехать обходными путями.
В ста шагах от Мола мы услышали громкие крики, а затем вдруг увидели огромную толпу, которая неслась навстречу нам, пританцовывая, размахивая платками и крича:
— Да здравствует Италия!
Мы остановили коляску.
Особенно замечательно в народных празднествах подобного рода то, что всадники, лошади, пешеходы, люди вооруженные и люди безоружные, женщины, старики и дети толпятся, толкаются и пробиваются сквозь толпу в отсутствие всяких предварительных мер предосторожности, без жандармов, без полиции, без сбиров — и никаких несчастных случаев при этом не происходит.
В одно мгновение мы оказались среди двух или трех тысяч человек, которые были всего лишь авангардом людского скопища.
В центре его шел оркестр, наигрывавший народные мелодии Сицилии. Впереди оркестра, позади него, вокруг него плясали мужчины и женщины, а во главе всех прыгал и плясал какой-то священник, изображая царя Давида перед ковчегом завета Господня; следом за ними ехали пять экипажей, в которых находились бывшие узники и их семьи. Они были буквально завалены цветами, которые бросали им со всех сторон.
За ними следовала длинная вереница экипажей.
Мы присоединились к ней.
Как только узники вступили в город, послышались оглушительные крики «Ура!».
Разразился пугающий, исступленный восторг, доведенный до высшей точки.
Все бросали цветы, все бросали букеты, а в конце концов стали бросать и флаги из окон.
Каждому экипажу достался флаг и даже несколько флагов.
Я протянул было руку, чтобы подхватить один из них, но Ла Порта сказал мне:
— Погодите, я дам вам свое знамя.
И, подозвав одного из своих guerriglièri, он распорядился:
— Пусть знаменосец принесет мое знамя.
Знаменосец примчался, и Ла Порта вручил мне знамя, пробитое тридцатью восьмью пулями.
В итоге, благодаря этому знамени, я оказался на положении почетного гостя.
Перед каждым скоплением людей, теснившихся на очередном крыльце, мне приходилось опускать знамя, которое женщины хватали обеими руками и целовали с тем жаром, какой сицилийки вкладывают во все, что они делают.
Мы проехали мимо женского монастыря.
Несчастные затворницы, прильнув к оконным решеткам, неистово кричали: «Да здравствует Италия!», яростно били в ладоши и, вне себя от радости, заламывали руки.
Шествие длилось более часа, сопровождаясь все возраставшим исступлением.
Наконец, вся эта огромная толпа докатилась до Дворцовой площади, где места хватило для всех.
Гарибальди ждал узников, стоя на галерее своего павильона, и, казалось, парил над всем этим шумом, как если бы уже достиг сфер безмятежного покоя.
Экипажи нырнули под сумрачную арку дворца.
Бывшие узники отправились благодарить своего освободителя, а я тем временем вернулся к себе.
Но стоило мне в сопровождении знаменосца отряда Ла Порты появиться на балконе, как раздались громкие крики «Ура!».
В этом празднестве, в котором было столько поэзии, воодушевленный народ принял в расчет поэта.
О, если бы вы оба были со мною здесь, на этом балконе, вы, кого я ношу в своем сердце, дорогой Ламартин и дорогой Виктор Гюго, вам достался бы этот триумф!
Примите же свою долю этого триумфа, примите его весь целиком! Пусть самый ласковый ветерок Палермо донесет его до вас вместе с улыбками здешних женщин, с благоуханием здешних цветов!
Вы — два героя нашего века, два гиганта нашей эпохи. Я же, подобно незаметному guerriglièri Ла Порты, всего лишь знаменосец легиона.
Тем не менее, оставив два года тому назад свой след на Севере, я оставляю его сегодня на Юге. И это вам в моем лице рукоплещут повсюду от Эльбруса до Этны.
День вроде того, на каком я присутствую, случается не раз в году, не раз в столетие, а единожды за всю историю народа!
Выйдя от Гарибальди, узники нанесли визит мне, явившись со своими матерями, женами и сестрами.
Жена одного из них, баронесса Ризо, — дочь моего старого и верного друга Дю Алле, арбитра во всех делах чести.
Поистине, небесное правосудие существует.
На глазах у меня из улицы Толедо вываливается огромная людская толпа.
Человек пятьдесят в центре этой толпы держат в руках факелы и ударами ног катят перед собой какой-то бесформенный предмет, осыпая его бранью и освистывая; они проходят под моими окнами и пляшут вокруг этого предмета, причем каждый из них пинает его ногой.
Поль Парфе, Эдуар Локруа, Ле Грей, доктор и Теодорос спускаются вниз, чтобы выяснить, что это за предмет.
Вместе с Дюран-Брагером я остаюсь на балконе.
Так вот, знаете, что за предмет палермская чернь тащила если и не по грязи, то по пыли, осыпая его плевками и нечистотами?
