Эбер дал мне адресованное Гарибальди письмо, в котором он в полный голос просил предоставить ему красные рубашки, чтобы одеть этих новых добровольцев, и ружья, чтобы вооружить их.
Красные рубашки стоили баснословно дорого. На Сицилии, где никто не предвидел потребности в подобной военной форме, полностью отсутствовали красные ткани. А гарибальдиец в синей и белой рубашке за гарибальдийца не считался.
Взявшись изложить генералу все эти нужды, я вернулся на шхуну, успев перед этим попрощаться с моими старыми и новыми друзьями.
Я упомянул о старых друзьях, поскольку мне удалось отыскать здесь несколько своих знакомых времен моего первого путешествия на Сицилию.
В 1835 году я приехал в Катанию, имея при себе письма бедного Беллини. После моего возвращения мы должны были сообща сочинить оперу. Когда я расставался с ним, он был в лучшей поре своей молодости, в полном расцвете своего таланта; так почему бы ему было не строить планы и не говорить: «Ну да, через год»?
Увы, когда я приехал в Катанию и передал эти письма его друзьям, тем, кому они были адресованы, когда я обнял его старого отца, радовавшегося успехам сына, Беллини уже был мертв.
О том, что он умер, я узнал позднее, в Калабрии.
Несколько родственников Беллини, которых за двадцать пять лет перед тем я видел еще детьми и которые носили то же имя, что и он, пришли на пристань и на прощание пожали мне руку.
О, если только смерть не поступит со мной, как с Беллини, я снова увижу тебя, Катания, ставшую одной из моих четырех сицилийских матерей!
Приблизившись к «Эмме», я увидел, что весь ее экипаж и оставшиеся на ней пассажиры безотрывно смотрят на воду, тогда как у меня еще не было возможности понять, что они там разглядывают.
Поскольку зрелище разыгрывалось не со стороны трапа, а у другого борта, то, когда я поднялся на палубу, никто не обратил на меня ни малейшего внимания, настолько все были поглощены этим спектаклем.
Потихоньку приблизившись к ним, я увидел и услышал, что Подиматас, капитан и Теодорос разговаривают не то чтобы с пловцом, ибо пловцу полагается плавать, а с каким-то господином, восседающим на поверхности воды примерно так, как турок сидит на диване или портной сидит на портняжном столе.
Господин этот не делал ни единого движения. Он просто держался на воде, а точнее, вода просто поддерживала его.
На какое-то мгновение я подумал, что мы сподобились встретиться с Никколо Пеше, знаменитым ныряльщиком из Мессины, о котором Шиллер написал прекрасную балладу и который утонул в Харибде, когда, дважды нырнув перед тем в бездну: вначале, чтобы достать оттуда кубок короля, а затем — его корону, он нырнул в третий раз, чтобы достать браслет его дочери.
Но этот господин никуда не нырял, и казалось, что он был сделан из пробки.
Обрадовавшись, что я пришел вовремя и смогу разделить всеобщее изумление, капитан представил меня незнакомцу; тот приподнялся в воде, как приподнимается со стула сидящий человек, чтобы поприветствовать того, кто входит, и стоял вертикально, не делая, как и прежде, никаких движений; туловище его целиком выступало из воды, и он не шевелил ни ступнями, ни ногами, чтобы удерживаться в таком положении.
Я был против того, чтобы он и дольше оставался в подобной позе, которая, на мой взгляд, должна была утомлять его, и вследствие моих настояний он снова сел.
Между нами завязалась беседа.
Я имел нескромность поинтересоваться у него, посредством какого приспособления он осуществляет трюк, свидетелем коего мне довелось стать; в ответ он попытался изложить мне теорию принудительно сохраняемого равновесия, лично у него вызывавшую полное доверие; по его словам, все искусство плавания заключается в умении правильно держать голову, которая является естественным кормилом человека.
Я сказал «лично у него вызывавшую полное доверие», поскольку эту систему он обосновывал с жаром и красноречием, подобающими тому, кто ее изобрел.
Должен добавить, что ему достало любезности подкрепить теоретические правила практическими примерами.
Он последовательно занимал в воде все те положения, какие можно принять на земле, то есть вставал, садился, ложился, становился на колени, покоился на боку, на спине, на животе — и ни разу, повторяю, у него не было нужды, даже принимая самые трудные позы, сделать хоть малейшее дополнительное движение.
Если искусство плавания, доведенное до такого совершенства, может основываться на некой системе, то все правительства должны озаботиться ее показом, и она явится исключительно полезным для человечества открытием.
Подобным образом этот удивительный пловец способен оставаться в воде от семи до восьми часов, не испытывая никакой усталости. В ходе своих фантастических заплывов он преодолевал в открытом море по четыре — пять льё и уверяет, что, если найдется возможность доставлять ему провизию и оберегать его от акул, он вплавь доберется до Мальты.
