Если вдруг у кого-нибудь вызовет удивление та поспешность, с какой французский консул первым нанес мне визит, я отвечу, что французский консул в Катании не француз, а итальянец.
От обоих я узнал достаточно важную новость; заключалась она в том, что генерал Боско выступил из Мессины с шестью или семью тысячами солдат, намереваясь неожиданно напасть на Медичи, который с колонной, насчитывавшей от трех до четырех тысяч бойцов, вышел из Палермо и направился в Милаццо.
Одновременно мне стало известно, что Эбер со своей колонной уже прибыл в Катанию.
Я поинтересовался у французского консула, не знает ли он человека, готового за вознаграждение, размер которого установит он сам, доставить Медичи сообщение об этом выступлении неаполитанских войск, проследовав через Таормину и Кастрореале. Имея хорошую лошадь, он мог бы прибыть к нему вовремя.
Мне отыскали человека, запросившего за этот труд восемь унций, то есть примерно сто франков. Я дал ему четыре унции, пообещав дать остальные четыре по его возвращении, если он доставит мне известия о Медичи. Он взял свои восемь пиастров, дав слово не делать в пути остановок ни для еды, ни для сна.
Меня тотчас же доставили на берег, и я бросился к Эберу.
Он уже знал о выступлении отряда Боско, которое случилось как раз этим утром. Вначале ему пришла в голову мысль поспешить со своей колонной на выручку Медичи, но, взяв в руки карту, он подсчитал, что ему придется проделать путь вчетверо длиннее, чем неаполитанцам, и прибыть вовремя у него не получится.
Так что все надежды приходилось возлагать на мужество гарибальдийцев и на фортуну Италии.
Мы остались на ужин у Эбера и лишь к ночи вернулись на шхуну.
Едва успев вступить на борт, я услышал шум, доносившийся с причала, и увидел огромную движущуюся иллюминацию, в итоге остановившуюся на берегу моря. Ее устроили более трехсот человек, державших в руках пылающие факелы.
В этот момент от берега отчалила гигантская шаланда с оркестрантами, чьи медные духовые инструменты сверкали в отблесках горящих факелов, образовавших вокруг них огненное кольцо.
Затем от пристани отчалила, в свой черед, целая флотилия небольших лодок и вереницей двинулась вслед за оркестром.
Одновременно во всех окнах домов зажглись лампионы, свечи или фонари, так что вскоре Катания обратилась в сплошной амфитеатр огней.
Я спрашивал себя, что могло вызвать все это волнение, все эти крики, все это зарево огней, как вдруг капитан подошел ко мне и сказал:
— А ведь все это ради вас! Ну да, ради вас!
Какое-то время я отказывался этому верить, но, поскольку лавина огней продолжала двигаться прямо к шхуне, мне пришло в голову, что на всякий случай следует устроить в честь жителей Катании фейерверк.
Так совпало, что накануне нашего отъезда мой друг Руджери прислал мне два огромных ящика с римскими свечами, шутихами и бенгальскими огнями.
Я велел принести на палубу коробку с бенгальскими огнями, отобрал среди них красные, зеленые и белые, а затем, в то время как капитан расцветил шхуну всеми ее флагами, над которыми развевался трехцветный итальянский флаг, зажег, разместив их перед этим в метре друг от друга, отобранные свечи, тотчас же озарившие весь порт своим трехцветным светом.
При виде этого зрелища вся флотилия взорвалась восторженными криками, а пятьдесят музыкантов начали вместе наяривать «Песнь Гарибальди».
Праздник и вправду был устроен в мою честь.
Лодки приблизились к шхуне и окружили ее огненным кольцом, тогда как шаланда подошла к ней вплотную, борт к борту. Тотчас же раздались крики «Да здравствует Гарибальди! Да здравствует Италия! Да здравствует Виктор Эммануил!», перекрывая гром духовых инструментов и взметая к небу один их тех удивительных многоголосых хоров, которые возносят Господу благодарственные молебны всего народа.
По правде сказать, это было красиво и величественно.
Одна из лодок была нагружена фруктами, мороженым и разнообразными прохладительными напитками. На шхуне, в одно мгновение взятой приступом, установили большой стол, и праздничные огни, веселье, крики, музыка — все перешло на наш борт.
Люди плясали на палубе, плясали на столах, плясали на вантах, на шаланде, на лодках, на берегу — плясали повсюду, куда пусть даже еле-еле доносились звуки музыки.
В два часа ночи все разошлись, а точнее сказать, погасла иллюминация. Уходя, все пожимали нам руки, обнимали нас, клялись в вечной дружбе и нерушимом братстве.
И, редкое дело, мне кажется, что клятва эта была соблюдена.
Я оставался на палубе, пока последняя лодка не пришвартовалась к берегу и не погас последний факел, а затем, в той тишине, какая установилась после столь страшного шума, стал перебирать в памяти те удивительные превратности судьбы, свидетелем которых мне довелось стать с тех пор, как я вступил в сознательный возраст.
По правде сказать, любопытными были бы мемуары столетнего старика, родившегося вместе с девятнадцатым веком и умершего вместе с ним.
На другой день, в то время как, пользуясь штилем в порту, я работал в библиотеке судна, мне доложили, что к «Эмме» направилась какая-то депутация.
