Насколько неподготовленный заранее и искренний праздник вроде того, что устроили в мою честь накануне, служит для меня одновременно приятным сюрпризом, поводом для гордости и радостью, настолько же всякая помпа пугает меня и претит мне. Я никогда толком не мог ответить ни на одну торжественную речь и даже ни на один тост; все вычурное, лишенное простоты и естественности, мне глубоко неприятно; вот потому, возможно, я и не стал академиком, ведь если бы меня приняли в Академию, мне пришлось бы произносить речи и выслушивать их.
Однако на сей раз я имел дело с понятливой депутацией. Три депутата, составлявшие ее, ограничились тем, что обменялись со мной рукопожатиями, после чего подали мне какую-то бумагу.
Я прочел следующее:
Признаться, эта неожиданная любезность, при всем понимании того, что истоком ее на самом деле были дружеские чувства, которые питал ко мне Гарибальди, глубоко тронула меня.
Поскольку я был гражданином уже четырех городов Сицилии, речь для меня шла о том, чтобы сделаться достойным оказанной мне чести, целиком посвятив себя делу объединения Италии. Я всегда мог увидеть недвижный Восток в том состоянии, в каком он обретается, но вот случай стать свидетелем триумфа идеи, которая была и всегда будет кумиром моей жизни, идеи свободы, мог не представиться более никогда.
И потому я решил уехать в тот же вечер, если это будет возможно, и представить себя в распоряжение Гарибальди.
Так что вместе с депутацией городского совета Катании я сошел на берег, чтобы взять у Эбера поручения к генералу.
Эбер навербовал от двух до трех тысяч добровольцев, но в Катании я постоянно слышал тот самый крик, какой мне уже приходилось слышать повсюду на Сицилии: «Нет оружия!»
